Вообще-то Оску планировал устроиться в большую компанию. Они уже даже договорились о встрече. Но вот он приехал в интернат, чтобы услышать историю глухого парня.
Они сидели в кабинете директора. Устаревшая массивная мебель, тяжелые стулья, потертый диван, выцветшая обивка на промятых жестких креслах. Книжные шкафы под потолок были забиты папками и архивными коробами. Пахло старым деревом, сыростью и дезинфектором. Посреди кабинета гудел масляный обогреватель, от которого толку было всего ничего.
Оску усадили в промятое кресло, поставили перед ним на стол чашку черного кофе. Директор, завуч, их нынешний воспитатель и врач небольшой компанией собрались вокруг. За дверью стоял нескончаемый шум голосов и беготни.
Завуч передала Оску папку с личным делом. Он открыл ее, но смотрел сквозь текст. На фотографии ему было семь лет. По дате рождения он посчитал, что сейчас ему должно было быть пятнадцать. Опекунов у парня не было. Родителей, живых или умерших, тоже. Копия свидетельства о рождении была прикреплена к личному делу. В графе «родители» стояли прочерки.
Больше всех говорили директор и врач. Оску молчал и слушал.
– Раньше он учился в интернате для глухих и слабослышащих, но здание решили не ремонтировать и просто снести, – сказала Агнета, директор. – В том году он закрылся. Детей раскидали кого куда. Юдзуру перевели к нам.
– Нейросенсорная тугоухость, – Синраи, врач, пожал плечами. – К несчастью, я бессилен.
– Он совсем ничего не слышит? – спросил Оску.
– В слуховых аппаратах немного слышит. Немного говорит, но очень слабо. Ему легче общаться на языке жестов. Но у нас нет специалистов.
Оску смотрел на фотографию паренька. Челка лезет в глаза, свитер явно велик, на лице ни намека на улыбку.
– Мы можем вас познакомить, – сказала директор.
Оску отказался. Ему казалось, он уже все решил. И он действительно решил. Только еще сам не подозревал о своем решении.
Они показали ему его издалека – парни сидели в столовой. Несколько человек оживленно беседовали, один сидел у стены, смотрел перед собой и молчал. Он не участвовал в общей беседе, в толкотне, в швырянии едой. Даже не смотрел на других. Другой парень, он сидел бок о бок с ним, коснулся его плеча и сказал несколько слов. Сказал руками, на языке жестов. Парень у стены кивнул. И снова стал смотреть перед собой.
– Они знают язык жестов? – спросил Оску.
– Только Сати, тот, что сидит рядом, – сказал Рунар, воспитатель. – И то так, пару слов. У них есть книжка, они по ней попытались что-то выучить самостоятельно.
– Им нужен учитель, – сказала Агнета. – И воспитатель.
– Я не знаю язык жестов, – сказал Рунар. – Им нужен кто-то, с кем они могли бы все вместе говорить.
Оску смотрел на того парня у стены. Ему было жаль его – как жаль всех, кто вот так отрезан от общения. Но решил он не в тот момент. Парни встали, побросали подносы на стол для грязной посуды, пошли к выходу. Он был самым мелким, тощим даже, шел отдельно ото всех, самый последний. Огромный серый свитер, черные шорты до колен, серые угги. Оску стоял у выхода, и парень взглянул на него. Всего на секунду Оску увидел его глаза – упрямство, решимость, ярость. Вот тогда он принял решение.
В тот вечер он позвонил в компанию и отказался от собеседования. А на следующий день привез в интернат документы и заявление о приеме на работу. Так он стал воспитателем спецгруппы детей в доме, похожем на ракушку.
Если бы он только знал, куда это решение заведет. Госпитали, реанимация, полиция. Если бы он знал заранее, мог бы сделать что-то, чтобы предотвратить катастрофу? Мог ли он защитить его, защитить их всех? Мог ли он сделать хоть что-то?
***
Они спускались к побережью. Серый шел чуть позади, отставая на пару шагов. На нем был корабельный плащ поверх его вечной серой лопапейсы. Тахти надел две куртки – парку поверх ветровки. Плащ Серого хлопал на ветру. Тахти умудрился замерзнуть за пять минут. Недавно он открыл в себе суперспособность: замерзать за пять минут. Даже в двух куртках.
Небо висело низкое, серо-синее. Ветер дул такой сильный, что перебивал все другие звуки. Волны накатывали на берег, разбивались о волнорез и разлетались фонтаном ледяных брызг. Красиво. Если ты такое любишь. Тахти предпочел бы все то же самое, но где-нибудь на юге. А вот Серый преспокойненько шагал в расстегнутом плаще.
Он остановился на лестнице. Тахти обернулся. Волосы Серого трепал ветер, полы плаща ходили ходуном. Этот плащ был велик ему размера на три, отчего он сам казался тоньше обычного. У него все вещи были как будто чужие. А может, именно так и было.
Тахти спустился еще на пару ступеней, к набережной, но Серый не пошел за ним.
* Что такое?
Серый не ответил. Тахти вернулся к нему на несколько ступеней вверх.
* Давай вернемся, – сказал Серый одной рукой.
* Вернемся? Почему?
* Я… холодно, – Серый отвернулся. – Холодно.
Тахти потянул его за рукав и улыбнулся, когда Серый на него посмотрел.
* Пойдем. Конечно, пойдем.
