Они вернулись в кафе, так и не дойдя до набережной. Серый убежал в кухню прямо в плаще, но дверь оставил открытой. Тахти вылез из курток. Воздух обжигал колючим, горьковатым теплом. Он прошел по пустому залу, провел ладонью по крышке старого пианино.
Они назвали кафе «Старый Рояль», хотя никакого рояля не было. «Старое Пианино» смотрелось бы на вывеске ничуть не хуже. Если бы у кафе вообще была вывеска.
Тахти приподнял крышку. Клавиши пожелтели от времени. Он опустил несколько клавиш – звук рождался богатый, но инструмент был разлажен. Этих клавиш давно не касались руки. Когда-то на нем много играли, а теперь оно собирало пыль. На крышке стопками лежали книги с барахолки, ракушки с побережья, старые безделушки невесть с какой свалки.
Тахти нашел ноту До первой октавы. Почему-то он всегда начинал именно с нее. Серый стоял в дверях. Пианино не должно было его интересовать. Но он не уходил.
Тахти наиграл пару гамм. До мажор. Ре минор. Пальцы вспоминали то, что он сам, казалось, забыл давным-давно. После тишины и шума ветра звуки музыки оглушали. Он зажмурился, и звуки стали громче. Серый стоял еще какое-то время. Потом сделал шаг. Еще шаг. Подошел к пианино и провел пальцами по крышке. Наклонил голову набок, словно птица. Тахти опустил пару клавиш, пробуждая звуки, и он одернул руку.
В крапчатых глазах стояло удивление, испуг и непонимание. Тахти не сразу догадался. Он никогда не придавал этому значения.
Вибрация.
Тахти обошел пианино сбоку и чуть приподнял крышку. Указал внутрь. Серый посмотрел в щель.
Струны. Ровные ряды разных по толщине струн. Колки, молоточки, дефнеры. Тахти наугад опустил одну из клавиш, струна дрогнула, и по корпусу пошла вибрация. Серый дернулся, но не убрал руку. Он посмотрел на Тахти, и Тахти нажал еще пару клавиш, наиграл пару аккордов. Серый положил на корпус обе ладони. Подождал, пока звук стих, вибрация прекратилась.
Серый подошел к клавишам и опустил несколько наугад, создавая какофонию звуков. Тахти поморщился и улыбнулся. Он понажимал разные клавиши, собирая в созвучие вибрацию, не звуки. А когда они снова стихли, ткнул пальцем в Тахти, потом в пианино.
Тахти сел на табурет. Наиграл несколько фраз, вспоминая партитуры. Звуки собирались на редкость легко. Серый прижал ладони к корпусу. Потом прислонился к корпусу животом, сложил ладони на крышке и положил лоб на руки. Тахти играл Бетховена на расстроенном старом пианино, и Серый слушал, слушал телом, очень внимательно, глубоко внутри себя. Своего собственного Бетховена.
///
Щелчок – и комната погрузилась в темноту. Несколько секунд глаза привыкали к отсутствию света. Сначала Рильке видел только угольки сигарет на фоне черной ночи. Потом смог различить силуэты и лица. Сати встал и прошлепал босиком через комнату. Под его ногами заскрипели половицы. Потом заскрипела проржавевшими петлями дверь. Сати вышел в коридор, щелкнул выключатель, но свет не появился.
– Опять пробки, – сказал он.
Его голос во мраке зимней ночи казался незнакомым, чужим, словно он говорил откуда-то издалека, и становился громче по мере того, как он возвращался в спальню.
– Пойду щелкну рубильник, – сказал он из темноты своего капюшона.
Когда он сновал в темноте вот в этом своем вечном капюшоне на глаза, становилось не по себе даже Рильке. А Рильке редко становилось не по себе. Вокруг клубились подвижные тени. В пепельнице тлели сигареты, высвечивая еле заметный круг света. Как почти погасший костер. Кто-то чиркнул спичкой, и спальню осветил мягкий, желтый свет стеариновых свечей.
Черный Пьеро зажег свечи в канделябре. На контрасте света и тени его лицо выглядело призрачным. Он прошел по комнате, и тени шли с ним в ногу. Лунатик следил за их перемещениями, обхватив себя руками за плечи.
Наугад Рильке пробрался к своей тумбочке. Темнота не мешала ему. Практически каждую ночь он пробирался в коридор и бродил по темному дому – и знал уже все углы и закоулки. В тумбочке лежал фонарик с динамомашинкой. Надежный, с карабином. Он протянул его Сати.
– О, спасибо, чувак, – сказал Сати. Его правая рука опять была плотно забинтована.
Сати взял фонарик, но на всякий случай все же сунул в карман спички и огарок свечи. На чердаке черт ногу сломит, даже Рильке туда без света не совался.
Только один человек ходил по дому без света, босой, бесшумный. Глухой парень, с которым все носились как с писаной торбой. Сейчас он сидел в кресле с ногами и курил, огонек сигареты подсвечивал его лицо красным, когда он делал затяжку.
Сати ушел в кедах на босу ногу и в облаке табачного дыма вокруг капюшона. Какое-то время было видно, как фонарик шарит по стенам. Потом коридор погрузился в темноту. Половицы замолчали.
Свечи роняли воск. Языки пламени качались на сквозняке, и комната качалась вместе с ними. Они как будто плыли на лодке через темноту, а вокруг лежали невидимые земли с невидимыми обитателями, которые рассматривали их своими блестящими глазами.
