– Ты не отсюда, – сказал ей Тахти, – ты другая.
– Это ты другой, – отозвалась она, и вышибла из него весь воздух своей улыбкой. – Только еще не знаешь. Но остаться здесь у тебя тоже получится.
Получится? Тахти даже не улыбнулся. Он был уверен, что у него не получается.
– Я видел тебя на побережье, помнишь?
– Тебе, наверное, приснилось.
Сати опрокинул в себя чашку кофе и убежал на подработку, а они остались вдвоем. Полосы света ползли по растрескавшейся столешнице, гладкой и теплой. Таким дерево становится только тогда, когда его годами касаются руки. Под столом их колени соприкасались. Он чувствовал тепло ее тела, слышал запах ее парфюма.
Вот бы достать фотоаппарат, сделать пару кадров. Так удачно падал свет. Так она была прекрасна. Тонкие черты лица, что-то греческое в профиле, улыбка, от которой все внутри переворачивается. Вот бы этот миг приправить вечностью. Сохранить на пленке хотя бы его бледное эхо.
Безнадежно.
Ее тоска, с которой она смотрела на серое море, ее бледный, болезненный румянец, ее немногословность подсказывали Тахти, что они непременно должны были стать парой, что они созданы друг для друга. У них было столько общего.
Но между ними, сколько ни бейся, сколько ни разбивайся на осколки ради нее, сохранялась тонкая, непробиваемая, невидимая стена. Путь в ее город был закрыт для него, и Тахти страдал в одиночку. Ей он не говорил об этом. Еще большего одиночества ему было не вынести.
Безнадежно.
///
Парадная лестница заканчивалась на четвертом этаже. Пятым называли чердак. Дом был спланирован как лабиринт лестниц и коридоров, и Киану первое время плутал по ним ночами, потеряв всякую ориентацию в пространстве. Коридоры выныривали из темноты словно колодцы мрака, под ногами скрипели расшатанные половицы, по стенам с ним в ногу шагали тени, как в фильме ужасов. Мутные витражные окна искажали свет и бросали под ноги неясные отсветы луны. Ночью дом был похож на замок с привидениями, как в книгах Диккенса.
На чердак вела узкая лестница. Чтобы на нее выйти, нужно было пройти по балкону третьего этажа и обогнуть спальни и кабинеты. Там, между стеной и эркером, почти скрытая пыльными портьерами, пряталась дверь на черную лестницу.
Официально их спальня была на четвертом этаже. Их – и еще одной группы. Но когда его впервые туда привели, он увидел только пустые шкафы и пару голых каркасов кроватей. На подоконнике стоял горшок от цветка, и вместо цветка кто-то воткнул туда отломанную швабру.
Воспитатель, он представился как Оску, положил ему ладонь на плечо и улыбнулся.
– Официально спальня здесь. Но они здесь не спят. Пойдем, я покажу тебе.
Он пошел вслед за воспитателем по коридорам. Оску хромал при ходьбе, но не пользовался тростью. Подниматься по лестнице ему было явно тяжело. Он хотел предложить какую-то помощь, но побоялся оскорбить его и смолчал.
Оску привел его на чердак. Скошенный скат крыши делал помещение ассиметричным. Узкий коридор одним концом упирался в стену, другим – в черную лестницу. Вдали, в полумраке, едва угадывались силуэты швабры и ведра. Под ногами хрустнули осколки стекла, сквозняк катал сухие листья и скомканные бумажки. Ведро и швабра стояли, скорее всего, просто для интерьера. Как арт-объект.
Окна выходили во внутренний двор, отсюда он казался пятачком посреди облетевших деревьев. По другую сторону коридора была всего одна дверь, только без двери. Пустой проем в шумный полумрак. Стены кто-то расписал и разрисовал самопальными граффити и кривенькими рисунками не то маркером, не то гуашью.
Оску пошел к двери, и он пошел следом, шажок за шажком. До двери было рукой подать, но они шли, казалось, целую вечность.
Он запомнил матрасы на полу и низкий стол и огромный термос. Новогоднюю гирлянду под потолком. Запах табака и ношеных носков. Он запомнил глаза. Они все смотрели на него. Оску говорил, но его, казалось, никто не слышал. Он смотрел на них, а они на него.
Он не привез с собой ничего. Он прошел через спальню, переступая через матрасы, одеяла и одежду, а ноги не гнулись, и его трясло. Он сел за стол и принял чашку с чаем, и на поверхности плавали три чаинки. За тот вечер он рассмотрел эти чаинки в мельчайших подробностях.
***
Тахти пришел, потому что Вилле назначил время приема. Сказал, что хочет посмотреть горло и уши. Потому что Тахти все время балансировал на грани ангины и отита.
– Ты хромаешь? – спросил врач. – Мне же не показалось?
– Показалось.
