– Да никак. Они, похоже, разбежались прямо на старте. Думаю, это хорошо, как бы парадоксально ни звучало: лучше в девятнадцать лет получить собственный опыт драматических расставаний, пока нет детей, ипотек и прочных связей со свекровью, которая остается «в подругах» на всю оставшуюся жизнь. В этом возрасте страсти бурные, но проходят они быстрее. Как девятый вал – накрывает с головой и кажется, что «сердце гибнет в огне-ды-ша-щей ла-ве любви, пара-ру-пару-рам!», – пропела Липа. – У нас с тобой сегодня прямо концерт бардов-семидесятников.
– Почему бы и нет, – рассмеялась Фира.
– А после бури, по законам жанра, всегда «луч солнца золотой», – подытожила удачную метафору Липа, – а солнце – это новая встреча, может быть, самая важная в жизни. Кстати, там у меня во сне было число с литерой: 19-А. Про девятнадцать я поняла сразу – Марфе как раз девятнадцать лет, и накануне мы с ней немного поискрили. Я ей пыталась внушить, что в девятнадцать лет еще рано играть в семейную жизнь, она, естественно, мне бурно возражала, чуть не поссорились. А вот сейчас рассказываю тебе и понимаю, что литера «А» – это как план «А». Типа, «мистер Фикс, у вас есть план?». Коне-е-ечно! И этот план «А» не сработал. Значит, скоро появится план «Б».
«Надо будет сказать Марфе при встрече, только так, аккуратненько…» – подумала про себя Липа и продолжила.
– Короче, считаю «драму с пистолем» в юном возрасте полезной штукой, и неважно, кто кого бросил – пережить и забыть, стать сильнее, мудрее и идти дальше. Все встречи и расставания не случайны, они нам для чего-то нужны. Но тебе, моя дорогая, этого не понять, ты у нас баловень судьбы!
– Ну да, что есть, то есть, – с чувством глубокого удовлетворения согласилась Фира.
В отличие от Олимпиады, Глафире очень нравилось свое имя, прямо с самого детства, и несмотря на все дразнилки дворовой ребятни, она всегда чувствовала себя единственной и неповторимой. Обидные реплики типа «Фира, дай кефира» никогда не достигали цели. Обычно она горделиво выпрямляла спину, медленно поворачивала голову в сторону обидчиков и презрительным тоном произносила: «Скучно, господа… Придумайте уже что-нибудь поумнее». «Господа» от такой наглости впадали в ступор и долго еще не могли найти «ответочки».
В семье Фира была любимым ребенком, ее родители уже были достаточно взрослыми, старшему сыну было двенадцать лет, когда родилась долгожданная девочка.
Большая разница в возрасте со старшим братом обеспечивала ей карт-бланш во всех братско-сестринских разборках. Бессрочная индульгенция, выданная ей при рождении, гласила: «Она же маленькая, да еще девочка!».
Родители Фиры состояли на высоких должностях в системе советской торговли, в просторной квартире всегда веяло уютом и достатком. Лихие 90-е с тотальным дефицитом прошли мимо этой удачливой семьи, не задев даже по касательной, и вспоминались «картиной маслом», точнее, с маслом и с большим эмалированным ведром, что стояло в углу кухни и было доверху наполнено шоколадными конфетами «Мишка на Севере», «Белочка» и «Ну-ка, отними!». Доступ к этому ведру у Фиры был беспрепятственным в любое время дня и ночи. В семье считали, что этот плод будет слишком сладок в случае запрета, а свободный доступ к ведру обеспечит потерю Фириного интереса и, следовательно, предохранит ребенка от переедания. И в чем-то они оказались правы: Фира была равнодушна к конфетам, но обожала кофеек с хорошим шоколадом по утрам, особенно под легкую беседу с любимой подругой.
– Про девятый вал это интересно, думаю, ты права. Редкое явление. У меня такого не было, а у тебя, помнится мне, было…
– Было. Или не было… Это, что называется, «whom-how» или «кому как», если по-русски. Заболтались мы с тобой сегодня, так и опоздать можно. Ну что, по коням?
– Ага. Погнали наших городских! Обнимашки, пока-пока!
Утренний разговор, точнее, его завершение никак не выходили у Липы из головы. Девятый вал, было – не было… Они обе прекрасно понимали, о чем зашла речь. Ну как тут не вспомнить Блюму Вульфовну Зейгарник, простого смертного советского психолога, с ее «эффектом незавершенного действия»! Сейчас мало кто помнит, что именно она была первой, кто описал эту четкую закономерность: незавершенные действия мы помним лучше, чем завершенные. И сам Курт Левин назвал эту закономерность «эффектом Зейгарник». А вот поди ж ты, скажи кому-нибудь «эффект Зейгарник» – никто не поймет, а незакрытый гештальт – пожалуйста! А все потому, что модно.
Сейчас только ленивый не ввернет модное словечко: сидит так в кафе пара-тройка умников, общается между собой и демонстрирует широту своей эрудиции. Это у тебя, мол, незакрытый гештальт, надо бы его закрыть. Хорошо бы еще знали, как это работает.
«Та-ак, приступ менторства вот именно сейчас мне совсем ни к чему», – подумала Липа, заезжая на парковку. Выключив зажигание, она еще несколько минут не выходила из машины: давно забытые события всплывали одно за другим с пугающей детализацией. Вот вам и закрытый гештальт… Привет от Блюмы Вульфовны.