– Привет, Павлунтий, ты чего сегодня так рано? А я хотела тебя удивить, но не успела. Прости, но ты сам виноват – нечего свинчивать с работы без предупреждения. Ах да! У тебя же завтра конференция…
– Ты чего это вдруг? – растерялась Липа. Павел стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Да еще этот пристальный взгляд исподлобья… Липа терпеть не могла эту его позу и этот взгляд – все это не предвещало ничего хорошего.
– Что случилось? – у Липы похолодело внутри, в голове пронеслось сразу несколько версий одна хуже другой. – Может, все-таки скажешь, что все это значит?
– Что именно? – процедил сквозь зубы Павел.
– Эти цветы. И это твое молчание… Я в чем-то виновата? – Липа напряглась в ожидании последующих обвинений, она совсем не была готова к драматическому разбору давно законченного полета.
– Ты? Ни в чем, – холодно и отстраненно проговорил Павел. – Это я виноват.
Павел сунул руку в карман и протянул Липе измятый комок старой бумажной салфетки. Той самой. Со стихами. Буквы почти выцвели, но при желании неровные строчки все еще можно было прочитать.
– Прости, что прочитал чужое интимное послание, не мне адресованное.
– Господи, Пашка! Ну нельзя же так пугать! – у Липы отлегло от сердца. – Где ты это нашел?
– В старых бумагах, на стеллаже, за книгами. Надо было как следует прятать.
– Я и думать забыла, куда засунула этот листок, – Липа продолжала оправдываться.
– Ну, мне-то ты можешь не сочинять легенду: не выбросила, значит, не захотела поставить точку, – Павел как никогда был убежден в своей правоте. – Как там у вас, у психологов? Не закрыла гештальт? А я-то, дурак, расслабился, подумал тогда, что все закончилось и что мы с тобой будем счастливы.
– Ну и правильно подумал. И мы с тобой счастливы. Разве не так?
– Не знаю… Если ты до сих пор хранишь это, – Павел кивнул головой в сторону измятой салфетки, сиротливо лежавшей на краешке стола, – значит, там ты все еще любишь, а здесь ты просто терпишь. И не надо мне по ушам ездить, я же тебя знаю как облупленную.
В другое время Липа обязательно бы среагировала на последнюю реплику мужа известной шуткой – «смотрите, мадам Облупленная идет!» – но сейчас ей было не до смеха. Павел говорил с ней бесстрастным ледяным голосом, от которого становилось неприятно и жутко. Тревога подступила к самому горлу, у нее перехватило дыхание, в висках появился противный глухой звук: бух-бух-бух, ноги задрожали. Липа изо всех сил старалась сохранять спокойствие.
– И что теперь? – спросила она нарочито равнодушным тоном, не глядя на мужа, делая вид, что ее больше интересует порядок расстановки роз в стеклянной вазе, чем его решение. Павел пожал плечами. Какой-то замкнутый круг, честное слово… Липа собралась с духом.
– И черт взял эту салфетку! Да выкинь ты ее, в конце концов!
– Зачем выкидывать? – Павел посмотрел на Липу. – Стихи хорошие. Только какие-то слишком пессимистичные. Мрачные. Зачем умирать, когда все хорошо?
– Ну, значит, не все хорошо. И вообще, давай уже забьем на эту тему. Я так устала…
– А знаешь, я ведь тогда хотел тебя отпустить. И не смог. Сначала думал: на фига ты мне сдалась? Ничего особенного в тебе нет. Что, не найду себе, что ли, кого-то получше? Попробовал начать встречаться, но все не то и не те. И понял, что я так к тебе привязан, ужас просто!
– Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна за то, что ты меня тогда не отпустил.
Павел недоверчиво поднял на Липу глаза, в них все еще читалась вселенская грусть и безысходность. «Теперь понятно, зачем ты…» – Липа прикусила язык, у нее чуть не вырвалось
– Понятно, зачем ты купил эти розы, – нашлась Липа. – А ведь если бы ты меня тогда отпустил, я бы, скорее всего, закончила свою жизнь в психушке. Это при благоприятном стечении обстоятельств. А то и того хуже… И что значит не отпустил? Ты же меня не удерживал, просто ждал и приносил мне розы.
Павел продолжал молчать, скрестив руки на груди. Липа отошла к окну и повернулась спиной к Павлу. Ей тоже стало грустно, захотелось плакать, в груди защемило, как будто давно сидевшая в ней заноза извлекается без анестезии вот прямо сейчас, очень медленно, откуда-то из области сердца. Она продолжала говорить вслух тихим голосом с такой задумчивостью и равнодушием, как будто была в каком-то полутрансе.