Банда на эстраде, пружинисто-развинченные длинноволосые мальчики в белых костюмчиках в полуобтяг, — с учетом обстановочки, значит, — начали с небрежным видом, лениво наигрывать что-то такое, пока что разогреваясь и входя в колею, тени на улицах стали совсем уж длинными, залегли между оранжевых от вечернего солнца мест. Однако август и уже не так далеко от осени. Грустно все это. Дверь распахнулась и в нее до половины просунулся, держась за ручку, какой-то мужик с короткой, густой, но очень уж дикой бородой, кудлатой головой, стриженной чуть ли ни под горшок, и в слегка засаленной куртке из чего-то вроде замши, длиной до середины бедра. Брюки посетителя были заправлены в легкие кожаные сапоги. По тому, как он держался за ручку, по наклону, по слишком пристальному взгляду было видно, что он как следует пьян. Не то, чтоб вдребезги, но все-таки. С ним, чуть по бокам и сзади, а значит — пока еще на улице, держались еще двое каких-то, — в клетчатых рубахах, в черных джинсах и совершенно трезвых.
— Э-э, — проговорил после довольно-таки зловещей паузы мужик, — глянь-кась чево тут… Эва…
Он сделал приглашающий жест и с сопением, слышным даже на расстоянии, ввалился в зал. За ним, помимо двух черноджинсовых молодцев, проследовал некто медведеобразный, с бородой явного живописца и отрешенными глазами, полуобнявший умело полуодетую девку, хихикавшую чему-то, что он нашептывал ей на ухо. Еще трое девок, вошедшие следом, были еще и заметно более пьяными. За ними последовали четверо каких-то потертых, не слишком, но все-таки, со специфическими лицами людей пьющих часто, помногу, все время, но зато что-нибудь дешевое.
— Мужчина, — коршуном кинулась Люся, лет сорока пяти — сорока семи от роду, — нельзя в нетрезвом…
— Чевой-то, — обернул к ней страшные, белые глаза кудлатый, уже как-то успевший тяжело сесть за второй от эстрады столик, — чево надо-то тебе? Выпимши, ну так што?
На голос, на сиплый его бас откуда-то из служебных помещений выдвинулся тип в полувоенной форме, мосластая жердь под метр девяносто, обутая в непременные ботинки на толстой подошве. Тоже, надо сказать, — знаковая фигура и порождение самых последних времен. То там, то здесь, в ресторанах, дорогих кафе, концертных залах, и даже в подсобках магазинов начали устраиваться такие вот, — в полувоенной форме "младшие помощники поваров", "подсобные рабочие", грузчики и такелажники.
Этот экземпляр, похоже, чего-то такое знал, — как знал и свое дело: увидев, он оценил обстановку, а оценив, — втянулся так же, как только что выдвинулся. Вместо него появилась аварийная бригада другого рода: залысый старший официант, с непередаваемым, эксклюзивным старшеофициантским выражением на уклончивой физиономии. Увидав гостя, он неуловимым движением скользнул к месту прорыва.
— Юрий Фоми-ич! — Пропел он по ходу скольжения, надевая на себя выражение бесконечного счастья от встречи, — какие-то проблемы?
И — как то совершенно незаметно оттер Люсю от посетителя.
— Здравствуй, милок. Вот, — не хочут принимать… Выпивши, говорят, Алабаев.
— Ну-у… Люся у нас еще молодая, — он хихикнул в знак того, что шутит и приглашая следовать за собой, — неопытная. Не узнала. Вы уж извините ее.
— Да чего уж, — он снова вперился в лицо официантки, — придется. Тока наперед — смотри-и…
— Чего подать-то, Юрь Фомич?
Позади него, извлеченные из своих убежищ таинственным зовом, природа коего науке еще неизвестна, выстроились как минимум двое официанток и один официант, — молодой, зализанный, из новых.
— Ну… Рыбки там, икорки, грибочков, ветчины. Огурчиков солененьких, В общем, — все, что полагается, и побольше, — я ж с друзьями.
— Ага. Ты, Филь, записывай. Значит, так…
— Это еще, — осведомился из своего темного уголка Петр, — что за чудо?
— А это, — ответил Голобцов, который относился к категории людей, которые Всегда В Курсе, — ты правильно сказал, старик. Именно что чудо. Только слыхал, вот только не думал, что самому доведется…
— Ну так говори. В чем дело-то? Напустит на себя, понимаешь…
— Тут понимаешь ли, старик, такое дело… — Говорил он чисто машинально, не слыша сам себя, потому что продолжал напряженно следить за гостем. — Такая штука, понимаешь…
— Да ну тебя, — шлепнула его по руке Вика, — рожай уж!
— Я, конечно, ничего не могу гарантировать, но если мне не наврали… Если мне не наврали, говорю вам… То мы имеем счастье лицезреть так называемого Красного Барона.
— Это еще кто?
— Как, ты разве не проходил в шестом классе, кто такие были бароны? Это, Петь, были такие феодалы, крупные землевладельцы, сторонники феодальной раздробленности и жестокие угнетатели трудового крестьянства…
— Я знаю, кто такие бароны. Были. Ты мне скажи, — это кто?
— Так я ж тебе говорю, — барон, только Красный. Каким ж ему, нашему советскому барону, еще быть? То-олько Красным…
— И он тоже, значит, владеет, раздробляет и угнетает?
— Говорят — еще как, но точно не знаю. Зато знаю кое-что другое. Что для нас поинтереснее будет…
