— На ребятишек на моих смотришь, — вдруг произнес Фомич, подняв глаза, и Понтрягин не сразу понял, что обращаются именно к нему, — на непьющих? Жалеешь, поди? Мол, — издевается иксплутатор над подручными да поддужными? Жа-алостливое у вас у всех сердце… Ты не боись — дам я им по дню, чтоб пар выпустили, но — потом, — он многозначительно поднял корявый палец, — так что уж будь так добр — не суди.
Понтрягину, привлекшему к себе его внимание, стало вдруг так неуютно, как будто он из теплой комнаты — да оказался вдруг на продуваемом насквозь ненастном перекрестке раздолбанных дорог.
— А вот ты-то, судья, — как ни в чем ни бывало продолжил Красный Барон, — ты-то вот сам чем занят?
— Я-то? — Промямлил Сева вдруг окостеневшим языком. — Я в НИИ… Боюсь, — это будет не так уж интересно.
— Археолог он, — влез беспардонный Толик, — да и то не совсем, а навроде. Майя — слыхали?
— Ну? — С подозрительной неопределенностью поддакнул Фомич. — Слыхал что-то…
— Так у них было несколько систем письма, в том числе — какие-то "квадратные" иероглифы, — так это он их первый расшифровал. Сева Понтрягин, Советский Союз, сто сорок пять рэ, — прошу любить и жаловать. Простой наш советский герой, как положено — скромный. Видите — стесняется говорить, чем на самом деле занимается. Не хочет об этаких пустяках говорить, об никому не интересных.
— Я ж говорил, — прервал его насквозь покрасневший и даже взмокший Понтрягин, — вам совсем неинтересно…
— Опять судишь? — Многообещающим голосом и нехорошо прищурившись, осведомился Красный Барон. — Мне, дружок, мно-огие вещи бывают интересны. Самые неожиданные. Это тем, кто не я, интересны вещи всем понятные. Капуста, жратва, половой вопрос там… Поэтому ничего и не имеют, — ни денег, ни жратвы хорошей, ни баб красивых. А все почему? А потому — бескрыло живут, голубь. Без высших, значит, запросов. Вот ты как эти, иероглифы свои, расшифровывал?
Похоже, — он в полной мере обладал свойством — всецело абстрагироваться от окружающего и теперь говорил с Понтрягиным так, как будто кругом больше никого не было. Ага, — с тоской подумал знаток древнеиндейских наречий и Знаковых Систем, — это у него еще один способ садизма такой. Сделать вид, что стр-рашно тобой заинтересован, весь, значит, — в разговоре, а потом так же вдруг, совершенно невзначай про тебя забыть. Чтоб ты сидел, как дурак, и по интеллегентской своей инертности рефлексов еще некоторое время ждал, когда на тебя снова обратят свое благосклонное внимание их милость, или как там было положено именовать баронов, не Красных, а самых настоящих, хотя обращать на тебя дальнейшее внимание его сратая милость как раз и не планировали вовсе… Эти, или приблизительно эти свободолюбивые мысли пронеслись в его голове практически мгновенно, а губы, чуть онемевшие от смеси "бурой", "синей" и "желтой" тем временем складывались в интеллигентскую слабую улыбочку и лепетали интеллигентское:
— Боюсь, что подробности носят слишком специальный характер, и были бы, — понимаете? — не слишком понятны неспециалисту…
— А ты того, — рискни, попробуй, — глаза у Красного Барона были сейчас веселыми и яростными, — я скажу, ежели чего уж вовсе будет непонятно…
Сева обреченно вздохнул, а потом, подгоняемый помимо всего прочего чувством легкой мстительности — начал:
— Все, в общем, как всегда: сбор текстов достаточной длины, математическая статистика относительной частоты встречаемости знаков и последовательностей…
— Стоп! Статистика — на эвээмке?
— Ну? На "Топазе", выделили, спасибо, и даже время дали достаточное… Там какие-то планы касательно Мексики, вот, до кучи, и… Только это не та статистика, что вам…
— Третий раз говорю тебе: не суди. Еще Господь говорил, только не помню, который… Но все равно — грех. Ты продолжай, продолжай…
Хорошенько подвыпившего Понтрягина понесло, и он начал излагать этой пьяной с-скотине все, как положено, без поправок на образование, но и так, чтобы все-таки было понятно, и изложение — удалось, он даже и сам кое-что понял, пока объяснял. Перевел дыхание:
— Но это все, — общая почти что процедура, а вот то, что я сделал в области формальной теории так называемых "понятийно-смысловых ареалов", типизации слияний таких ареалов и тому подобное, это, действительно… Но это как раз никого и не заинтересовало.
— Считай, что одно заинтересованное лицо у тебя есть. То есть, помимо всего остального, ты этот, как его? Криптограф высокого класса? Специалист по шифрам?
— Ну-у, — протянул лингвист с некоторой даже обидой, враз замыкаясь в себе, — тут своя специфика. Нет, я, конечно, знаком со всеми открытыми теоретическими трудами, и теми даже, которые закрытые, мне сделали спецпропуск, и всей, разумеется, основной математикой в этом деле… Но, к конкретным системам меня, понятно, не подпускали. Это, знаете ли, прямо такая прям тайна, такое прям все с-секретное…
— Что ты, постаравшись, все одно, — безучастно договорил за него Фомич, — все одно вскрыл бы все к чертовой матери.
— Ну зачем так… Говорю ж — специ-ифика!
