— Ты не напрягайся, не напрягайся… — Проговорила Оксана, накладывая на него свою красивую, округлую, прохладную руку и усаживая в кресло, с которого он, сам того не замечая, привстал. — Ты расслабься… Вот та-ак…
— Не знаю, — фыркнула Вика, — по-моему — так он больше не на борона похож, а на старорежимного купца. Как их у нас любят показывать. Бароны — они ж аристократами были, комильфо все из себя.
— Это ты не про тех баронов говоришь. Про поздних. Про неправильных. Про тех, у кого все поотбирали. А те… Ого! Они б сами у кого хочешь отобрали б…
— Вы тут по делу, Юрь Фомич, — продолжал тем временем принимать дорогого гостя мэтр, — али так просто?
— А то ты не знаешь… Две тыщи тонн свинины, как единый килограммчик! Кстати и выручил кое-кого, кре-епенько выручил… Отметить это дело оставляли, а я посидел-посидел, — да и пошел себе… Звиняйте, говорю, граждане-товарищи, спасибо вам за ласку, — а только у меня август. Страда, значит. Глаз да глаз.
— А вы, Юрь Фомич?
— А — надоело мне с ними. Скушно. Одна видимость, а так — са-амые пустяковые люди…
— Пить-то что будете, Юрий Фомич? Коньяк есть, арманьяк, виски? Водка "Абсолют"?
— Ну-у… "Чивас Ригал" у тебя все равно нет, а если есть, — так подделка… Ты знаешь, чего? Ты того, — мое неси…
— Так ведь милиция…
— На меня вали, ежли что. Я с Григорием Ахметычем сам поговорю.
— На всех?
— Давай! И дюжину "Клико" для начала. Холодное есть, нет ли?
— Для вас, Юрий Фомич — найдем. Последнее выскребем. А заморозить недолго.
— Ага. Тогда еще ананасов ломтиками и дыньку, ту, узбекскую. Кубиками и без корки. И моего давай. Сразу давай. Потому как мужикам шампузия твоя — и вовсе ни к чему. Не понимают они в ней толку, понимаешь? Я и сам не очень-то, а уж они… Вот ты скажи, организм, — обратился он к одному из потертых, — ежели между нами, — тебе ж ведь и водка не очень-то? Тебе б партюхи стакан — и ладно? А — не выйдет. Сегодня ты у меня будешь потреблять исключительно только благородные напитки…
Благородные напитки тем временем внесли. Три графина — отливали жуткой, в черноту отдающей буростью. Три — зловеще, с сильным уклоном в лиловое и сизое отдавали лазурью. Три — светились неестественным янтарем, но, хотя бы, — прозрачным. Красный Барон, по непостижимому извиву своей аристократической психологии первым же делом набурил высокий, исчезающе-прозрачный с радужными отливами, как у мыльного пузыря, неизреченно изящный стакан бурой субстанции и преувеличенно-твердой рукой водрузил его перед попавшим под раздачу "организмом".
— Пей! Чай, почище портвейну-то будет…
— Слушай, Фомич, я…
— Потом, — ласковенько кивая, промурлыкал Юрий Фомич, — говорить будешь. А сейчас — пей, мил друг. И пусть тебя утешает, что это — на халаву. Кода еще в следующий раз такое щастье тебе еще подвалит, а?
Глаза его снова стали страшными, и очень даже наглядно, в подробностях представилось, каково это, — становиться на дороге этого чудища. Понтрягин, коего происходящее пока что никак не касалось, наблюдал за происходящим с чувством какой-то сладкой жути, как за акулой, жрущей живую свинью, — так, чтоб кровь в воде — клубами, тучами, грибами фантастических взрывов. "Организм" затравленно глянул на подателя щедрот и, давясь, выцедил стакан до дна, задохнулся, хватая воздух — ртом и протянутой в воздух десницей, а потом — выдохнул.
— Молодец! — Сказал Фомич, сокрушительно хлопнул молодца по плечу, склонил голову набок и внезапно взрывообразно расхохотался. Потом он, не глядя, пошарил в высокой вазе нашарил маленький хрусткий огурчик и собственноручно протянул его пострадавшему. Руки у него были, надо сказать, страшными: нет, разумеется, — не грязные и без траура под ногтями, но все равно — в сплошной коре мозолей, заскорузлая, покрытая чудовищно грубой, даже на вид — как пемза шершавой, покрытой старыми шрамами кожей. Ремни сухожилий на запястьях делали их громоздкими до неуклюжести, так, что руки казались негнущимися, как и пальцы, больше похожие на корни какого-то ритуального дуба либо же на клешни гигантского краба, с короткими, вросшими ногтями, напоминающими больше всего морские раковины. Ежели это и могло быть руками кабинетного работника, то разве что только совсем-совсем недавнего. Страшно было даже подумать, сколько всего поднять, сломать, прибить, перенести, вскопать, вспахать, починить, согнуть и натянуть надо успеть, чтобы заработать такие руки. Зачинатель, отдышавшись, хрустел огурцом и все больше бледнел, только маленький, несерьезный какой-то носишко на этом мучнисто бледном лице рдел запальной краснотой.
— А, — ничего, — сказал он вдруг счастливо, словно свыкнувшись, наконец, с ощущениями, — чесс слово…
