И слова эти послужили чем-то вроде запала к началу всего застолья. Ребята в черных джинсах, по-прежнему не потребляя, — наливали. И бурую, и синюю, и желтую. И "Клико" дамам. Под напитки пошли грибки, ветчинка, икра и семга с завиточками желтого сливочного масла. Сам Фомич, выпивая помаленьку, но часто, грыз жареные свиные ребра, и жир брызгал на окружающих и пачкал его бороду. Сейчас он выглядел, — да, похоже, и был, — даже менее пьяным, чем по приходе, но — поддерживал состояние, и, покончив с ребрами, перешел к окороку, по-прежнему не размениваясь на всякие порезанные ломтиками, колечками, косочками, пластиками и слоечками мелочи. Слушал — и молчал, в общем — равнодушно, но время от времени — вдруг взыркивался в кого-нибудь из пьющих, сопящих, жрущих или треплющих языками, как будто хотел на какой-то случай запомнить, и даже думать не хотелось — на какой именно случай. Потихоньку, ведомые темным чутьем, в "Бирюсу" вообще и конкретно, — к столу Юрия Фомича собиралось все больше народу. Тут были волоокие высокие девы в знаменитейших на весь мир и весь этот трижды проклятый век маленьких черных платьях и какие-то потасканные полупьяные курвы с нечесаной волосней и в стоптанных туфлях на сбитом каблуке. Потертый пролетариат, чающий второй серии опохмелки после слишком далеко зашедшего опохмелочного процесса Первого Порядка — это который после вчерашнего, и очевидно-хитрого вида молодежь, исподволь подталкивающая друг друга локтями. Кое-кто из вновь пришедших — здоровался с какими-то своими знакомцами из первого окружающего Красного Барона слоя, следующие — здоровались уже со здоровавшимися, и оседали новым слоем, навроде луковицы — вокруг сидящей в середке Стрелки, и уже были сдвинуты столы, а сзади, за кулисами этой жральной фабрики, на ее кухне в прямом и переносном смысле уже посылали нарочных — за снабженцами, на склады и к менее удачливым коллегам по корчемному делу, — поскольку, по точно выверенным расчетам, подкрепленным опытом и незаурядным чутьем выходило, — что может и не хватить того-сего, какой-нибудь икры севрюжей, тунцового филе или "Амонтильядо" шестьдесят восьмого угарного года.
— А-а, — че там… — Проговорил Голобцов, восставая из-за стола и от недоеденного салатика под коктейльчик. — Бомжи там всякие, шушера привокзальная, так что нам — и сам бог велел…
— Ты куда это?
— А — на хвоста упаду и вас выволоку.
— Да ладно те… Вязаться со ж-жлобьем…
— А вы — из той породы людей, что помирают от разрыва мочевого пузыря, потому как пописать неудобно. Нам, людям интеллигентным, — попросту даже необходимо использовать подобных типов.
— Ну гляди! А то самомнение у тебя, — проворчал Толик, жуя экономную порцию кальмарятины, — того…
— Обижаешшь… — прошипел Андрюха, не отводя глаз от клубления народных масс неподалеку, — у меня дар к дипломатии.
Некоторое время они имели возможность наблюдать за тем, как он кому-то — клал руки на плечи, с кем-то — заговаривал а-абаятельно, тонко улыбаясь и завлекательно кося взглядом, как — принимал рюмку и как выпивал ее. Так что они почти что совсем не удивились, когда сам Фомич сделал призывный знак рукой, а ребята в черных джинсах — так прямо направились к ним — приглашать.
Коричневая — вопреки устрашающему виду в организм проникала без особых зацепок, можно даже сказать — вообще без зацепок, а потом — таяла внутри, как глоток теплого воздуха. Она отдавала чем-то страшно знакомым, вызывающим какие-то древесные ассоциации. При этом — серьезная, очень серьезная градусность каким-то способом все равно отлично чувствовалась.
Синяя — да, была резкой, вызывала ощущение ожога и явственно была расчитана на эффект. Играла роль Злого Полицейского в благородном обществе Высокоградусных Спиртных Напитков.
Желтая, — как-то язык не поднимается назвать ее — "янтарной", — была вкрадчивой и самой простой из всех, — в ней не было всех этих двойных-тройных смыслов в комбинации крепостей, вкусов и запахов. Просто какая-то травяная настоечка, а если в ней и содержался некий подтекст, то только в ложной фальшивости окраски: она была явно самая настоящая.
Севрюжатина с хреном, поросята и окорока, запеченные в тесте, и так называемая "телятина шпикованная", — помимо вышеупомянутых мелочей, — давали возможность на протяжении некоторого времени оценивать и осознавать эти интересные подробности. Услыхав, что: "Дичи боровой, к сожалению, сегодня…" и поглядев, как прилизанный Филя разводит руками, Юрий Фомич некоторое время задумчиво глядел на его смятенную физиономию, а потом махнул рукой, разом отпуская грехи:
— А как подумаешь, — так и хрен с ней… — И вернулся к обсуждению вопросов искусства с медведеобразным Темычем. Рыгнув и покачав в воздухе вилкой с наколотой на него португальской рыбкой под соусом, он, наконец, резюмировал:
— Вот хороший ты мужик, Артема, и говоришь об картинах об своих хорошо, а вот сами картины у тебя — говно все-таки. Прости конечно…
И художник — завял на глазах, непонятным побытом отдрейфовал в сторону и, пригорюнившись, — налил.
