— А-а, — Красный Барон махнул рукой, — еще хуже. Знаешь, почему? Потому что и помимо зарплаты что-то там имеешь. Мелочь какую-нибудь. Поди еще меньше твоей зарплаты в месяц получается. Улыбаешься, — и берешь какие-нибудь там коньяки с конфетами, хотя… Ты оперируешь, — и, увидав невольный кивок, утвердительно кивнул в ответ, — да? Хотя мог бы за полгода купить такую квартиру без всяких таких подачек, честно-благородно. Не голодаючи.
— Ну-у… Это там…
— А — хоть где. На самом деле десять тысяч долларов — это не сумма для взрослого работающего человека с образованием. И тем более, вообще не деньги, — для дела. Ни здесь, ни там, нигде. С этим можно только начать, но только тогда, когда сам имеешь кое-что за душой, а когда развернется…
Он махнул рукой, всем видом своим показывая совершенно безнадежную смехотворность этой суммы.
— Я ж тебе говорю, — поехали. А то так и не поверишь, я ж вижу, что ты из таких, обидно, что дураком останешься. Понял? Слишком много дураков таким манером получается, — не продохнуть, о деле поговорить не с кем, нужного специалиста — не привлечь… Между прочим — большая беда, потому что абы кем обходиться приходится.
Автомобиль, незнакомой марки помесь вездехода — с автобусом, неожиданно издал низкое шипение и враз прыгнул вперед. Шипение скоро смолкло, и откуда-то исподнизу доносилось только едва слышное пение. Дьявольский экипаж, казалось, не расходовал на разгон вовсе никаких усилий. Черноджинсовый Павло, по тяжкой обязанности своей — безнадежно трезвый, оказался незаурядным водителем. Голобцов, лучше всех знавший город, первым сообразил, что путь их лежит через окольные улицы, минуя центр, — на юго-запад, туда, где за широким поясом "промзоны", — "Химавтомата", "Механического" и "Алюминиевых Конструкций", — лежали бесконечные площади, занятые складами, на которых, по идее, находилось все, в чем только мог нуждаться гигантский город. А кроме того, — то, в чем он вовсе не нуждался. А кроме того, — масса вещей, нужных неизвестно — кому. А еще — многолетние, послойные залежи с неликвидом, товары позабытые вполне безнадежно, те самые, которые навязывались кому-то по разнарядке, случайно — застряли, а получатель, рад-радешенек — сделал вид, что позабыл про всякие такие штуки.
— Нам еще долго, — деликатно осведомилась Татьяна, — добираться? А то страшновато, — улицы тут какие-то…
— Далеко, — хохотнул Красный Барон, — но не то, чтобы долго… А улицы — да: совсем пустые улицы. Можно даже сказать — дрянь улицы.
На какой-то момент он вдруг застыл, как будто задумавшись, а потом достал из кармана что-то вроде телефонной трубки. Металлическая улитка на торце вдруг развернулась упруго и застыла, превратившись в прут длиной сантиметров тридцать.
— Касим? Как — кто? Я говорю. Во-во. Ты слышь, — штоб грузовики — прямо с утра. Часов в пять. Нет, не пойдет. Мне все нужны. Нет, и ты штоб… Знаю я вас, — нажретесь, а я… Я, кажется, сказал? Пусть подавятся деньгами, мне грузовики все нужны, август. Что — что? Ав-г-у-с-т, говорю…
Трубка что-то успокоительно рокотала в ответ.
— Запьют, сволочи, — сказал он, завершив разговор и свернув антенну, и указал пальцем на трубку, — что за нар-род, ей-богу!
— А сами-то? — Неприятно усмехнулся Петр, от покинутого ресторана и до сей поры хранивший мрачное молчание.
— А сам я не запил, а напился — разницу улавливаешь, аль нет? Все равно день пропал, а не запивал я уже лет как пять. И раньше, когда у родимого "СКР — 12", на заводе корячился, так не больно-то, а уж теперь и подавно.
— А народишко подручный, — с непонятным, хитромудроподвывернутым подковыром хмыкнул Петр, — запивает-таки?
— А што ему делать-та еще? Ежели которые с двенадцати лет начали, а боле — ничего не видели? — Он помолчал. — Пьет, конечно, — но только когда я дышать даю!
— Рассвет, блин. Терпеть ненавижу. Все равно чуть попозже ветер будет…
— О, милый… Да к тому времени, когда поспеем, никаких предутренних бризов не останется и в помине. Сейчас-то зонды — как?
— На двадцати двух — штиль. "Штырь" с тридцати семи — штиль. На сорока трех — штиль. А выше и ни к чему знать-то.
— Ну не скажи, — с чуть заметной снисходительностью заметил Еретик, — при наших масштабах даже и на тех плотностях воздуха любой ветерок может очень даже весьма…
— Глупо все-таки. На старте, — и так зависеть от ветерка на пятидесяти километрах…
— Зато как только антициклон, — сразу можем. Без раскачек.
Уж что да — то да. Четыре — тридцать утра, ни ветерка, жара, — как в местах более приличных в полдень, в тени. Не духота, а именно жар. Воздух уже четвертые сутки подряд лежал на земле неподвижно, как раскаленная каменная плита дикой толщины. Поди — в те самые пятьдесят километров… Гигантская площадка, гладкое покрытие едва заметно прогнуто воронкой к центру, туда, где располагается здоровенный молочно-белый, тускло отсвечивающий цилиндр. А впрочем — ничего особенного, сорок на двадцать пять, и не такое видывали. Хотя, правду говоря, и не часто.
— Заполнение, — негромко проговорил Еретик в висящий на его груди "Комбат", — подтвердите приказ.
