— Неужели? — Вежливо удивился Сева, не отрывая глаз от монитора. — А мне показалось, что вы тут царь, бог и воинский начальник. Все в радиусе ста километров в рот заглядывают.
— Так это те, что остались. Хотя… Не будь меня, так, может, и вовсе никого б не осталось, и стало б место пусто.
Это было сказано самым будничным тоном, но Понтрягин все-таки поежился.
— Звучит как-то… Жутковато. И то, и другое.
— Потому что правда. А правда о жутковатой жизни и сама, понимаешь…
— И как?
— А с кем как! Тактика такая, — он улыбнулся волчьей улыбкой, — гибкая. Так что и вспоминать-то порой тошно. Только деваться было некуда…
— Ладно, все это разговоры, а мне тут работать надо.
— Ты — поживи. Бюллетень тебе Кирилл выправит. ОРЗ, — он снова криво улыбнулся, — у тебя.
— Ну не могу я!
— Да брось ты. Вечно вы решите себе что-то такое, чего и нет вовсе, а вам — жить не дает. Ну, — и почему не можешь? Ну? Вот то-то же. Записку напишешь, чего надо, так Ленчик завтра сгоняет…
— Где собрать-то, Юрий Фомич?
— Ну давай, чтоль, у Дальних…
— Так там это…
— Что такое?!!
— Да Владимир Семеныч третий день гостит.
— Тогда — отбой! — Хозяин нахмурился, помолчал, а потом полюбопытствовал. — Один?
— Как есть один. Цельный день на берегу сидит и на воду смотрит. Не рыбачит даже.
— Плохо. Опять, значит, в тоске.
Голобцов, обладавший незаурядным, сверхъестественным почти чутьем на жареное, оживился:
— Это какой Владимир Семенович? Тот самый?
Красный Барон некоторое время помолчал, будто и вовсе не слышал, а потом поднял на Андрюху прозрачные, пустые нехорошей пустотой глаза:
— Тот — не тот, это сейчас без разницы. Отдыхает человек. Нужно что будет — так даст знать. Мне, не вам. Так что не берите в голову.
— А что это у вас в доме гаража нет? Сейчас — модно, я и в иностранных журналах видела…
— Еще чего! Что, — другого места нет?!! Вот еще, — нефтеперегонный заводик неплохо, — где-нибудь в погребе. Вокруг дома травка должна быть, а не пятна автольные.
Дом был сложен из валунов дикого камня и сам весь, — как валун, приземистый, неяркий, прочный, но при этом казался как-то очень к месту на этом пригорке с густой, зеленой травой, теперь — однообразно, как шерсть на спине зверя, лежащей кнаружи, словно кто-то ее причесал. И никакого сада, — только несколько больших кустов жасмина и жимолости там и сям, никакой ограды, дорожка, выложенная травянисто-зеленой шершавой плиткой — и все. Никаких хозяйственных построек кроме бани, да еще невысокая башенка вроде обсерватории.
— А, — надоело, — пояснил хозяин, — хлебнул в свое время этого самого хозяйства на дому по самое некуда. Сейчас пока что и глядеть на него не могу. И возиться, правду сказать, — недосуг.
— Все угнетенные трудяшшие делают?
— Они-и! Кому ж еще-то? Теперь, правда, еще и люди появились кое-кто, — а так они-и…
— Чего это вы о них так?
— Как — так? А вы, понятно, знаете — как надо? — Он проводил прищуренными глазами подъехавший пикапчик, — весь округлый, широкий, лоснящийся, на непомерно-широких мягких шинах, очень напоминающий гигантского жука, и кивнул, — Поехали…
В отличие от предыдущего, этот экипаж влек их владеньями Красного Барона c величавой неторопливостью, почти бесшумно и невероятно плавно, только едва покачиваясь на неровностях. Супербаллонам было ВСЕ РАВНО по чему ехать.
— А позвольте полюбопытствовать, — что это за модель такая?
— Что? Модель какая? А — СамАЗ. Са-амая актульная модель в последнее время.
— Никогда не слышал.
— Жизнь — она быстро меняется.
— А это что? Ветрогенератор?
— Он самый, — неохотно ответил Красный Барон, — у меня тут вообще свое, независимое силовое хозяйство…
— А за что бы это такое недоверие Объединенной Энергосистеме?
— А для того, чтобы этак невзначай — не оказаться бы голым, босым и без всего, — по милости чьего-нибудь разгвоздяйства… Или, тем более, стараниями какого-нибудь доброхота.
— А что, — были прецеденты?
— Помните, когда сюда ехали, — помолчав, ответил хозяин, — я такому Касиму звонил?
— Нет, — честно ответил за всех один Петр, — но это совершенно неважно.
— Так вот, этого самого Касима собственный папаша собственноручно поджигал мне коровник. За двадцать без малого километров! Пешком! Ночью! Не поленился притащить канистру с керосинцем этот самый инвалид Великой Отечественной! Колченогий алкаш без двух третей желудка, сухой, как сучок, — но ордено-оносец! Того только не учел, что стены у меня не горят, стекла — не бьются, двери — не больно-то сломаешь без динамита, а Хват — приучен сначала брать, а потом уже подавать голос… Не хала-бала — первый в области ротвейлер, пристрелили потом, так аж до сих пор жалко… — И с неожиданной тоской вздохнул, — эх, собачечка-а!
— И как? Кстати, — почему он Касим?
