Октябрь, и сегодня утром стало уже по-настоящему холодно. На сером небе, у самого горизонта громоздились или же ползли тяжело и медленно почти черные, с сизым налетом, как из стылого чугуна отлитые бугристые тучи. Ветер — стал безнадежно холодным, как с ледника. Да почему — "как"? С самого настоящего ледника, который каждую осень, с упорством, достойным лучшего применения, приступает к этой стране. А еще — вдруг как-то нечего делать. Свинокомплекс… Там все в порядке, Семка с людьми присмотрит, все автоматы, не в пример колхозам, работают, как часы. Как швейцарские часы. Как те часы, которые он себе сделал в первую же зиму в Доме. Молочно-товарная ферма… Там племянница Томка. Нет, захоти он, — дело нашлось бы, но настоящей надобности не было, и, занимаясь какой-нибудь ерундой, он непременно об этом помнил бы. Так что лучшим вариантом в этот холодный день было честное безделье. Причем не идеал всяких там лордов, — вишневка в глубоком кресле у камина, — а его собственный идеал. Удобные сапоги по индивидуальной колодке на теплую портянку, стеганые штаны на вате. Телогрейка, крытая брезентом, и треух. Если кто понимает, — самая подходящая одежка, чтобы гулять под мелким моросящим дождем с холодным ветром по пустым полям. Единственно — подходящая, потому что в любой другой будет не то настроение. Это точно так же, как нельзя сколько-нибудь усовершенствовать, к примеру, ржаной хлеб, кимоно, матрешку или сомбреро, — получится просто-напросто что-то другое. Не ржаной хлеб, не-матрешка, не-кимоно. Может быть — хорошее, но другое. С этой же холодная изморось — только навевает светлую тоску, а ветер — заставляет гореть физиономию, а холод… А холод при такой одежде просто-напросто не имеет к нему никакого отношения. Руки, понятное дело, — в карманах, это при захребетниках можно форсить перчатками, а ежели вот так, как сейчас, для души — то тут перчатки, натурально, только помеха. Это тебе не рукавицы в первую-то зиму, — непонятно, как и жив остался тогда. В этой одежде, в эту погоду, в это время года, когда доволен сделанным и знаешь, что это именно твоя, а не чья-то там заслуга, — как никогда чувствуешь себя единым с этим страшным, как стылый чугун в белесых разводах, серым небом, с этими опустелыми полями, сиротливыми черными деревами. С взъерошенными клочьями почернелого бурьяна кое-где, там, докуда не дошли пока что руки. С прудами — ухоженными, но сейчас, в извечное для этой страны время подведения счетов, — тоже отливающих безжалостным отблеском холодного, серого железа, так что даже и глядеть жутко. Ты здесь, ты отсюда, и не только сам по себе, но и всеми корнями как бы не до пятидесятого колена людей, умевших жить на этой земле. Чего бы не брести, неся и до нежных слез чувствуя свое тихое сиротство, что так заодно с сиротским пейзажем вокруг. Никуда не торопясь, шагая крупно и только время от времени счищая с толстых подметок пудовые ошметки чернозема, армированного ботвой. Он-то знал, что сиротство пейзажа — кажущееся, и дремлют в каменных стойлах стада техники, и внутри неказистых построек, — светло, тепло, чистота и флотский порядок, а хранилища с холодильниками — забиты товаром, который он попридержал, чтобы под весну сбыть по хорошей цене, а все дороги — стерегут от непрошенных гостей неприметные телекамеры, а мимо дорог к нему — не проехать, потому что — нету у него — лишних дорог… Но обо всем этом сейчас можно было не думать. Достаточно знать. Чего бы, право, не брести, если можешь в любой момент вернуться в дом. В котором тепло. У которого стены толщиной полтора метра. С банькой прямо тут, — в пристроечке, так что и возни-то никакой нет, — ежели нет такого желания, — повозиться. Запустил Процедуру, — и через полчаса пожалуй к нагретым камням и жгучему пару. Только вот лениво — возвращаться в пустой дом. Не "лень", а именно "лениво", тут есть существенная разница. Ни к чему делать усилие. Бабы… Бабы, понятное дело, бывали. Из местных, и не только. Даже, — вспомнить стыдно, Томка, кобылища бесстыжая, с глазами козьими, — и то клинья подбивала. Сделал вид, что не понял, потому как — нужна: понять бы только, почему так устроено, что — чем энергичней баба, чем — гожей на работу, тем блядовитей?
