— Чей-то вспоминаю вроде, так че?
— Так у него сват есть, — машины ремонтирует. У него в гараже, на участку, — чего-чего только нет…
— И че?
— Че-че… Они, грят, — разбитую машину купить, совсем дешево, "копейка" вон всего восемьсот тридцать… Ну и сделать!
— Восемьсот тридцать, — сухо усмехнулся Петр, — а чинить во что выйдет, ты подумала? В тыщу восемьсот тридцать?
И тут-то она, подобно опытному стратегу (хотя, — почему "подобно"?) выбрав единственный и неповторимый решающий момент, бросила давным-давно заготовленную бомбу:
— А может, и ни во что: он, грит, пускай, грит, Петр месяцок-два поработает с ним, так, заодно, и ему сделаем… Ежели что, так я ему, грит, займу…
— Не нуждаемся, — автоматически сказал муж, думая уже совсем про другое, — зарабатываю покамест.
И тут последовал завершающий мастерский мазок:
— Так я ж и говорю: так прям и сказал, что кому-кому, а Петру — всегда пожалуйста, у него и руки, грит, золотые, и башка в железяках шурупит — лучше не надо. Тожа золотая башка…
Но даже этот морально-допустимый для суровой пролетарской души елей был уже почти что и лишним: то, что обладание машиной есть абсолютное благо, было для самых широких масс трудящихся аксиомой, истиной, не нуждающейся в обоснованиях. Почти такой же истиной было также и то, что благо это, — вещь почти что недостижимая как по деньгам, так и по возможности машину достать пусть и за вполне, вроде бы, достаточные деньги. Стать автовладельцем, — это было делом, скорее, какого-то случая: выиграть в лотерею, получить в наследство, отыскать клад или что-нибудь столь же надежное и вероятное. А тут…Месяц, полтора — два, ну, — три, и у него будет машина?!! В дополнение к этому здесь сказался и еще один, чрезвычайно характерный для определенных кругов психологический феномен: люди очень дорожили деньгами, — даже больше, чем они того по-настоящему стоили, — и очень часто буквально ни во что ценили свой труд. Вспахать огород в пятнадцать соток за бутылку, — было настолько широко распространенной практикой, что она никого даже и не удивляла. При этом у счастливого работника существовала полнейшая внутренняя убежденность, что бутылка эта — досталась ему даром. Выпивка, как это называлось, на халяву. Никто и в голове не держал, что вот это вот, — может быть и совсем других денег стоит. Так и Петр, человек с действительно очень хорошими руками и лежащим к железу понятием, был совершенно уверен, что пару месяцев все выходные и кое-когда после смены, — это даром. Совсем пустяшная вещь в дополнение к кровным восьмисот тридцати, которых, понятно, жалко, но все-таки, по сравнению с приобретением, — не очень. Халява, сэр-р-р!!! Так что, — зря его благоверная тратила какие-то и еще слова, уговаривая и улещая: он уже все для себя решил. И не слышал уже, как Серафима сказала, сжимая рот куриной гузкой, что она считала признаком истинного аристократизма:
— А машина будет, — так и сами к маме переселимся. Двадцать минут езды всего. Ремонт сделаем, а на квартиру — жильцов пустим…
— А-а, пришли значит? Ну и чего ж там на этот раз?
— Накрыли наш склад.
— Это какой же, — врастяжку проговорил лысый, кривогубый человек лет пятидесяти, с полным ртом стальных зубов, с серым лицом, изборожденным крупными морщинами, точнее, не лицом даже — а образиной, того типа, который бывает только и исключительно только результатом особого рода процесса. Особой комбинации врожденных и благоприобретенных факторов, — из тех, которые я знаю?
— Вовин. Тот, что на Старой Фабрике.
— Это тот, о котором я не знаю, — проговорил человек, отхлебывая чефирок, заваренный, правда, из "Желтой Этикетки", — так что мне нет до него никакого дела. Пусть как хочет выкручивается…
— Семен Маркианыч! Семен Маркианыч! Что ж будет-то?
— А что бывает со слишком жадными фраерами? Со всеми слишком жадными фраерами. И с ним будет тоже самое.
— Так в трубу ж вылетим! Не расплатимся…
— Ты не расплатишься, голубь сизокрылый. Умнее всех хочешь быть, а того не понимаешь, что только что, самолично разбазарил мне, что — в деле при этом складе. Про который я не знаю. Я не знаю, не мне и расплачиваться.
— Семен Маркианыч, — ну вы же знаете Вову… Он расколется до жопы, если его возьмут с поличным… Все дело в области пропадет! Как бы ни по всему Среднему Уралу! Как начнут копать…
— Ну дак а мне-то што с того? — Проговорил он с фирменным равнодушием, которое при подобных пиковых ситуациях оказывалось хлеще самого безудержного понта. — Я укро-омно живу. Вот даже не знаю ничего. Так што нечего мне пришить. А пришьют… Так не первый раз зону-то топтать.
— Все, все! Никогда больше ничего такого не будет! Все! Зуб даю! Мимо вас ни строчки не проскочит, ни крошечки!
— Не проскочит, мой нежный белый сахар, нипочем не проскочит. Знаешь, — почему? Ты меня на поставщиков выведешь. На самых-самых главных.
— Семен Маркианович! — В ужасе завопил проситель, хватая урку за складчатую, как слоновий бок, тяжелую руку. — Я ж не знаю главных! И не знаю тех, кто их знает.
