— А ты узнай, голубь. Постарайся, фраерок дешевый. Стоит того. Закаешься вперед у своих отжимать. Знаешь, как это называется?
— Так ведь не успеем же!
Это… Хочешь — не хочешь, а следовало учитывать.
— Ладно… Попомни наперед. Что за товар-то на складу?
— Много товару, Семен Маркианович. П-плохой товар…
— Дурь?
— Да нет, что вы!? Дело в другом: там непродажные штуки кое-какие. Для наших людей только… И для ваших. Пасты там, покрытия, полироли. Масла машинные. Не дай бог, если начнут копать, что, да из чего сделаны. Спаси, как говорится, Христос и помилуй. Лучше и вправду на марафете попасться. Не так копать будут.
— "Дур" — нет? Тех самых, о которых этот пидор спьяну тогда размел?
— Нет, что вы! Это — никогда. Какие склады?
— Выручу, — протяжно проговорил уголовник, — есть у меня человечек, как раз неподалеку при элеваторе в сторожах состоит. Он там каждую мышиную нору знает.
— Ох, мы вам так будем признательны… От нас что требуется?
— Требуется, голубь, — старый вор со скукой прищурился на просителя, — требуется… Две "гребенки"…
— Это рации? Будет.
— Ну и ладушки… А еще ту самую "дуру".
— Но это же невозможно! Совершенно!
— Как хочешь, голубь, как хочешь. Ты ко мне не приходил, я ничего не слышал, и разговора никакого не было.
— Будет изделие. Но, Семен Маркианович, мы должны быть совершенно уверены…
— Не воняй, — он лениво толкнул собеседника в физиономию складчатой лапой, — жук навозный! Еще учить меня будешь?
— Нет, — неожиданно-твердо проговорил тот, побелев от злости и обиды, — я просто обязан предупредить! Если к властям попадет эта… вещь, то никому не жить. Пригонят гэ-бэ из Москвы, все перекроют, все перероют, никого не выпустят. Изолируют всех, кто хоть что-нибудь, хоть каким-нибудь боком… Даже мусоров. Полк пригонят! Дивизию! Атомную бомбу сбросят, ежели понадобится для соблюдения режима!!!
— "Гребенки"-то у вас по какой зыби? Не по ментовской, случаем?
— Нет-нет. Не беспокойтесь. У нас свои частоты. Их и перехватить-то никак невозможно…
— Добро… Но ты попомни! Дышать все будете, как я говорю!
— Как?
— Торчат. Двое снаружи околачиваются, двое внутри ветошью прикинулись, вроде как в засаде.
— А чего ждешь?
— Не, Семен Маркианович, насчет мокрухи уговора не было. Не возьму грех на душу.
— В чистоте решил себя, — лениво проговорил вор, — содержать? О душе думаешь? Дело. Но чей-то они околачиваются тут так долго? Нарушение социалистической законности. Самое время прокурору дать знать. Он с них стружку-то снимет.
— Чего это вы задумали?
— А — прокурора районного вызвать. Я его как облупленного знаю. Ста-арый приятель. Ты пока того, с крыши слезь, в кустики там сходи, побрызгай, еще чего. Через час я те дерябну. Жди так что.
Когда старый приятель, в полном соответствии с Социалистической Законностью и присутствии понятых опечатал склад, слесарь пребывал в готовности номер один: положив на плечо полученное изделие и прищурив один глаз, он совместил перекрестие прицела с заранее облюбованным окошком. Изделие представляло из себя точную копию "ЛХР — ТТО "Хрусталь", позже получившего столь широкую и печальную известность. Оно и не мудрено: "солома", по которой его вырастили, была точной копией заводской. К этому времени, так или иначе, никому уже и в голову не приходило компоновать Гельветовские "неравновески" для изготовления серийных изделий. Производство неуклонно, как неуклонно книзу течет вода, все больше и больше переходило на спектр технологий, начало которым положил Костин. Про эту злобную ухмылку судьбы сам он так никогда и не узнал.
Когда группа людей, включавшая в себя понурившихся оперативников, понятых и районного прокурора, который бурно жестикулировал по ходу внушения, отошла от складского здания метров на десять-двенадцать, слесарь-сторож нажал клавишу. Магнето типа "супериндукт" запалило смесь, и как минимум восемьдесят процентов энергии шестикилограммового заряда лучшего на свете твердого топлива со скоростью света, в едином импульсе преодолело шестьсот метров, пролегавшие между крышей сараюшки и окошком склада.
