— Наш дорогой Омотэ Мунокодзи — человек большой мудрости, Тодо-сама. Он понимает, что наша жизнь скоротечна, и ничто в ней не имеет смысла. Наши радости ничтожны, ничтожны и горести. Омотэ-сэнсэй всегда спокоен, как цветок лотоса в Хрустальном пруду. В страданиях из-за прошлого, считает он, и грёзах о будущем теряется ощущение жизни. Всё мирское, — говорит он, — имеет лишь ту ценность, которую мы сами ему придаём. Подлинный мир — в душе человека. Именно его нужно взращивать, как волшебный сад, тщательно выпалывая сорняки. И что может значить женщина для достигшего мудрости и просветления? Это тлен и суета, — считает Омотэ, — ведь женщины — сластолюбивы и глупы, подвержены пороку, в роду людском они — низшие. Как можно испытывать любовную тоску по этому сосуду скверны?
Этот цветистый панегирик никоим образом не удовлетворил Тодо, и он настойчиво повторил:
— Омотэ Мунокодзи спал с Кударой-но Харуко? Как глава Палаты Цензоров, вы просто не можете не знать об этом. Разве не так?
Принц Наримаро издал долгий звук «ти», потом ответил:
— Ну, я же сказал, Мунокодзи — просветлённый мудрец. — Принц завёл глаза к небу. Впрочем, он тут же опустил голову и с тонкой улыбкой пояснил, — а мудрецы никогда не пренебрегают тем, что само идёт в руки, Тодо-сама. Конечно, спал.
ЧАС КАБАНА. Время с девяти до одиннадцати вечера
Тодо, наконец-то услышав то, о чём и сам давно подозревал, резко встал на ноги.
— Ладно, вдохните поглубже, Фудзивара-сама, и давайте осмотрим тело. Как ученик сэнсэя Мунокодзи, вы должны знать, что все наши мирские привязанности — тлен, они приносят лишь разочарование и боль. Отриньте тоску о своём камисимо. Меньше суетных привязанностей — меньше боли.
Принц понял, что его переиграли, едва заметно улыбнулся и тоже поднялся.
Труп, когда Наримаро извлекал из него меч, немного сдвинулся. Правая нога фрейлины вытянулась, но левая по-прежнему упиралась пяткой в пол. Разорванные полы камисимо теперь разошлись, обнажив рану на груди. Кровь свернулась и пламенела на белой коже алыми всполохами лисьих цветов. Кровью был забрызган и герб рода Фудзивара, глициния, — символ здоровья и выносливости.
Тело уже остыло и окоченело, и так же окоченела странная предсмертная улыбка найси. Тодо невольно задал себе вопрос, как убийце удалось не напугать девушку? Было ясно: найси поняла, что убита, только тогда, когда клинок уже пронзил её насквозь. А, может, и тогда не поняла? Тодо внимательно вгляделся в края раны. Да, как он и предполагал, фрейлину убили остро заточенным клинком, нижний край разреза был тоньше иглы. А ритуальный императорский меч не был заточен, это видел Тодо и подтвердил принц Наримаро. Угол наклона посмертной раны тоже немного не сходился с первой.
Тодо предполагал подобное с самого начала. Но зачем убийце потребовалось вынимать из раны свой клинок, рискуя самому перепачкаться кровью, а потом имитировать убийство ритуальным, священным мечом-косой? Хлопотно, глупо, бессмысленно! Но Тодо знал, что бессмысленность эта кажущаяся: он просто пока не постигал логику преступления, но что она есть — не сомневался. Даже в действиях сумасшедшего убийцы всегда проступала своя сумасшедшая логика.
Как всё произошло? Девушку усыпили? Не похоже: на лице её застыло выражение именно любовного томления, а не сонного покоя. Не было сильного запаха вина или сакэ. Женщина не была одурманена и явно пришла сюда на своих ногах.
Что дальше? Она доверяла убийце, не была ни испугана, ни встревожена. Она, видимо, согласилась на шальное приглашение любовника провести вечер в чайном домике и тут заняться любовными играми. Но в таком случае, убийца должен был точно знать, что чайный павильон пуст, а это означало, что он должен внимательно наблюдать за людьми сёгуна и ждать, когда они уйдут отсюда. Он должен был видеть, что Омотэ Мунокодзи ушёл с ними вместе, и домик опустел. Или это всё же был сам Омотэ, вернувшийся к себе? Уж он-то — единственный из всех придворных — точно знал, когда домик будет пустовать.
Знал ли убийца, что принц Фудзивара-но Наримаро, второй иэмото, не придёт раньше конца шествия и окончания храмового богослужения? Наверняка, ведь в шествии участвовали все придворные. Таким образом, у убийцы и в самом деле оставалось в запасе несколько часов.
Однако человек Оки-сама обнаружил труп через две-три четверти часа после того, как люди сёгуна ушли отсюда. Значит ли это, что душегубу хватило этого времени? Ведь когда нашли тело найси, убийцы в чайном павильоне уже не было. Или он где-то здесь прятался? Жаль, человеку Оки-сама не пришло в голову обыскать тогда же весь чайный павильон.
Но что упущено, того уже не поймаешь.
