Рассмотрел Тодо и камисимо, баснословно дорогую вещь китайского шелка с искуснейшей вышивкой золотым бисером. Кровь Харуко, проступив на правом борту камисимо, почти не испачкала кривовато порванный левый, и это подтверждало подозрение Тодо, что фрейлина убита голой. Клинок заточенного меча вошёл в тело, как в масло, а потом меч осторожно извлекли. Затем девицу обрядили в лежащее здесь камисимо, сомкнули полы и снова воткнули в рану меч — но теперь императорский.
Но откуда пятна мужского семени? Мысль, которая объясняла их, показалась Тодо настолько мерзкой, то он просто отодвинул её куда-то вглубь памяти, полагая поразмыслить о ней напоследок. Прочь, лисица, прочь…
Однако с какой силой был нанесён первый, смертельный удар? Он пронзил найси насквозь?
— Я подниму тело, а вы, Фудзивара-сама, осторожно выньте из-под него камисимо. Я хочу знать, есть ли кровь сзади.
Тодо подхватил тело, показавшееся удивительно лёгким, Наримаро же с недовольным злым лицом снял с убитой своё парадное одеяние и, рассмотрев, тяжело вздохнул. На лице его снова проступил гнев. Похоже, он считал, что если одеяние и можно привести в порядок, смыв кровь и заштопав, то смыть оскорбление и обиду можно только новой кровью. Потоком крови. Рекой…
Крови на спине найси было совсем немного, след от клинка едва заметно проступил рядом с третьим ребром. Немного промокла и циновка под телом, причём пятно расползлось всё той же причудливой формой лисьего цветка. Однако на спине камисимо Фудзивары было лишь перепачкано кровью, но не прорезано мечом, это подтверждало догадку Тодо, что обрядили девицу в него уже после смерти.
Что же, убийство — камень, брошенный в тихие воды. Надо проследить за расходящимися по воде кругами, и начать с первого — ближайшего к брошенному камню. Именно поэтому Тодо и решил начать расследование с того, кто был ближе всех к трупу, — с Омотэ Мунокодзи. Убийство совершено в чайном павильоне, хозяину которого проще всего привести сюда фрейлину и убить.
Хотя, безусловно, на это имелись и возражения. Сидящий перед ним нахальный принц Наримаро, сукин сын, как абсолютно верно определил своего дружка Ока Тадэсукэ, хоть нехотя и указал на имевшуюся любовную связь найси и иэмото, не спешил обвинять учителя и не высказывал по его адресу никаких сугубых подозрений. Принц пытался покрыть вину учителя? Или не очень-то верил в преступление сэнсэя Мунокодзи? Почему?
Но глупо было тратить время на поиски ответа, если ответ был рядом — в устах принца.
— Почему вы полагаете, Фудзивара-сама, что убийца не Мунокодзи? У вас есть весомые аргументы в его пользу?
Молодой аристократ чуть задумался.
— Весомых нет, — наконец деловито уточнил он и тут же широко улыбнулся. — Но я действительно склонен думать, что сэнсэй Омотэ тут совершенно ни при чём.
— Почему?
— Понимаете, Тодо-сама, всем известно, что одним женским волосом можно привязать даже очень большого слона, но сэнсэй Омотэ намного умней даже самого большого слона. Я вам кое-что покажу.
С этими словами принц отошёл к полкам, где стояли шкатулки с разными сортами чая, отодвинул их, несколько минут рылся там, потом вытащил небольшой чёрный ларец. Он открыл его и протянул Тодо. Тот с удивлением увидел, что ларец полон небольших свитков на разноцветной бумаге, изящно завязанных шнурками, окрашенными индиго.
Развернув один, Тодо с удивлением прочитал:
«После этой ночи с тобой
чему уподоблю свои чувства?
Бесчисленны они,
как песчинки
морского берега…»
— Можете не читать остальные, — сказал Наримаро. — Они все в том же духе.
Но Тодо всё же упрямо развернул ещё один свиток — на зелёной бумаге.
«Покинув тебя этим утром,
я понял, что потерял.
Запах цветущей вишни
от нежных
рук твоих…»
Тодо, считавший, что его никаким цинизмом уже не удивишь, был, однако, удивлён. Это были письма, которые мужчины посылали возлюбленым после ночи любви. Но писать их заранее? Он упрямо развернул третий, жёлтый свиток:
«На поле среди
Опавшей листвы
Трава пробивается,
Так я мечтой пробиваюсь к тебе
Сквозь заботы печального дня…»
Теперь Тодо подлинно понял, что ничего больше нового в письмах любви, написанных впрок, не почерпнёт, но уже из чистого любопытства раскрыл ещё один, снова зелёный.
«Раньше издалека
я красою слив любовался —
Этой ночью ветку сорвал,
наслаждаюсь вблизи бесконечно
дивным цветом и ароматом…»
— Он заготовил их впрок, чтобы после не заморачиваться, — не скрывая беспутного веселья, едва не хохоча в голос, пояснил наглый принц, — и, возвращаясь от неё, как я замечал, привязывал к посланию мешочек с недорогим чаем и отправлял, не глядя. Чтобы не запутаться, весенние послания мудрый сэнсэй написал на зелёной бумаге, осенние — на жёлтой. И весенние эпистолы посылал ей в первой половине года, а осенние — во второй. Говоря языком улицы, попрыгать на девке сэнсэй был не прочь, однако сердце сэнсэя вовсе не прыгало. Сэнсэй Мунокодзи очень любит буддийскую мудрость, и как-то сам сказал мне, что если спать с женщиной без всяких там суетных любовных чувств, просто для успокоения плоти, то это ничуть не противоречит Дхарме.
