— Что вы отлично стреляете. Потом я видел ваш поединок на дворцовых состязаниях. Вы — мастер клинка. К тому же, видимо, и танцор неплохой.
Принц Наримаро снова пропустил сквозь зубы слово «чёрт»
— Ясно. Что ж, боюсь, что тогда вы точно ничего не поймёте, Тодо-сама.
Тодо, прочтя мутную тоску на лице этого высокородного аристократа, не оскорбился, а лишь растерялся. Тем временем Наримаро неожиданно отчётливо проговорил:
— Однако, вы правы, Корё, расследование действительно не ждёт. Хорошо. Вы спрашиваете, кто из этих людей ненавидит меня? Ответ много времени не займёт. Меня ненавидит Абэ Кадзураги. Настолько, что пытался даже убить. Инаба Ацунари тоже ненавидит меня, правда, убить из-за этого пытался себя. Минамото-но Удзиёси… он просто излучает ненависть. Правда, без размахивания катаной. Юки Ацуёси ненавидит меня настолько, что посылал мне убийц. Отома Кунихару ненавидит меня так, что исчезает из дворцовых коридоров, если видит меня даже издали. Вы удовлетворены?
Тодо молча поднял глаза на принца. Тот не шутил, был серьёзен и мрачен.
— И чем же вы это заслужили? — Тодо всё ещё полагал, что просто чего-то не понял.
— Вы не поймёте.
— А вы всё-таки снизойдите к моему скудоумию, — не обращая внимания на высокомерные слова, настаивал Тодо.
— Дело не в скудоумии. — Наримаро сцепил руки узлом и совсем сник. — Ваше непонимание делает вам честь. — Он с минуту помолчал, потом снова заговорил. — Знаете, так вышло, что я почти всю жизнь был ненавидим матерью.
Тодо выпрямился и продолжал сверлить глазами своего собеседника. Он перестал что-то понимать. Тот, кто выл из-за испорченного камисимо, вышитого матерью, говорит о её ненависти к себе? Что за нелепость? О чём он вообще говорит?
Наримаро же спокойно продолжил:
— Я старался годами не бывать в родном доме: мать сделала пребывание в нём очень тягостным. Но пять лет назад сестра вызвала меня письмом домой. Оказывается, мать лежала на смертном одре и уже сделала распоряжения на случай смерти, приказав после сожжения смешать её прах с прахом моего младшего брата, что хранился в доме. И она не хотела, чтобы я был на мацуго-но мидзу.
Тодо в длинных рукавах дорожного кимоно сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь, похолодел, выпрямился и уставился на принца. Отстранить сына от участия в церемонии мацуго-но мидзу, «посмертного глотка воды», в которой принимают участие все близкие, означало только одно: мать не только не признавала его главой рода, но и не считала сыном.
— Выслушав сестру, я почувствовал себя совсем обессиленным, точно избитым. Подумать только, даже сейчас я был в этом доме чужим, и только старуха-кормилица Коидзуми обняла меня, с восторгом пробормотав, что я стал на диво хорош собой. А я… я в сотый раз тщетно пытался осознать, в чём моя вина и в чём причина ненависти матери?
Тодо внимательно вглядывался в рассказчика.
— Сколько я себя помнил, — продолжал Наримаро, — всегда старался быть достойным своего рода и не уронить чести семьи. Учителя восхищались моим умом и понятливостью, я свободно запоминал сложные книги, легко сдавал любые экзамены, великолепно владел оружием, прекрасно стрелял, был талантливым поэтом и актёром. Был и преданным сыном: я чтил память умершего отца и был неизменно почтителен с матерью. Что я сделал такого, чтобы не только отказать мне в любви, но чтобы даже из гроба не обратить ко мне последнего слова, а огласить, словно проклятие, запрет приближаться к себе?
Принц сцепил пальцы узлом так, что они тихо хрустнули.
— Я ничего не понимал, просто этот жалкий беспомощный вопрос: «За что?», бывший кошмаром детства и скорбью отрочества, снова проступил привычной болью, как старая, вросшая в палец заноза. За что? Ведь я так хотел быть достойным, хотел, чтобы мной гордились! Хотел, чтобы, слыша имя Наримаро из рода Фудзивара, никто не мог припомнить ничего грязного или недостойного. Я так хотел… — он в отчаянии махнул рукой.
Тодо не произнёс пока ни слова.
— Мать скончалась той же ночью. Желая исполнить её последнюю волю, я спросил сестру об урне с прахом брата, но встретил только недоуменный взгляд. Я не был на похоронах брата, внезапно умершего через два дня после того, как я уехал в Киото. Печальное известие, посланное по другой дороге из-за наводнения, достигло меня только месяц спустя. Из последующих писем сестры Мисако я знал, что прах брата был разделён, и одна из урн покоилась дома, а вторую вмуровали в могилу семейного склепа.
Тодо молча слушал.
