— Я тщательно осмотрел тогда комнаты матери, но ни в сундуках, ни запасниках среди одежды, отрезов тканей и старинной утвари урны не было. Я направился в дальний флигель, где жили слуги, и вскоре нашёл комнату Коидзуми. Старуха грелась, несмотря на тёплый день, у полной жаровни, кутаясь в ватное одеяло. Она попивала саке и с сонной улыбкой глядела в маленький сад. Я вспомнил, что она, зайдя на минуту попрощаться с госпожой, тут же исчезла из зала похорон. Я сразу с порога спросил об урне. Старуха, продолжая чему-то улыбаться, ответила, что старая госпожа не держала урну в своих покоях. Она боялась. Я удивился, замер и вдруг подумал, что Коидзуми — именно тот человек, кто знает в доме абсолютно всё. Сколько она живёт здесь? Пятьдесят лет? Шестьдесят? Я прошёл в комнату и сел на циновку. Осторожно спросил, чего боялась госпожа?
«Как чего? У совести нет зубов, Наримаро, — ответила старуха, — но загрызть она может насмерть. Но тебе лучше не знать. В неведении — счастье». «Счастье? — Я почувствовал, что меня заливает волна гнева. — Да разве я хоть минуту был счастлив в этом доме? Холодный чай и холодный рис терпимы, но выносить годами холодные взгляды и холодные слова? Ты же всё знаешь! Почему она ненавидела меня, Коидзуми?» — неожиданно и бездумно сорвалась с моего языка затаённая боль. «Ты не поймёшь, Наримаро».
Тодо старался не пропустить ни слова.
— Я оторопел. По моему мнению, я вполне был способен понять любые причины ненависти. Однако старуха с кривой усмешкой продолжала: «Почему ненавидела? Ну а за что женщине из рода Татибана любить сынка, которого родила мужу другая?» Я обомлел. Я не её сын? «Твоя мать, — ответила старуха, — красавица Сога Ёдзуко умерла в родах. Госпожа ревновала мужа к её памяти, а ты всегда напоминал её своим милым личиком. Но ты прав, конечно, — продолжала старуха, точно не замечая моего потрясения, — пасынка можно не любить, но ненавидеть всю жизнь? Нет. Она вошла в дом Фудзивара, хотела родить твоему отцу Хидамаро новых детей и отнять у тебя любовь отца. Но первые трое её детей умерли во младенчестве». «Но не за смерть же своих детей она ненавидела меня?» «Наверно, нет, — после недолгого молчания отозвалась Коидзуми, снова криво усмехнувшись. — Но ты никогда не хворал, а её дети оказались хрупки и болезненны. Этого мало. Твой брат, которого она всё же родила мужу, оказался просто никчёмным человеком, не знавшим, куда себя девать. Он был лакомкой, любил кота, обожал праздники и часто забавлялся, клея фонарики. Но разве таким видела своего сына госпожа Фудзивара? Однако и это было неважным. Твоя вина была в другом, Наримаро. Она считала, что ты убил его»
Тодо по-прежнему боялся проронить и слово. Глаза Наримаро были мёртвыми.
— Оказывается, в тот день, точнее, ночь, когда я должен был выехать в Киото, мать принесла мне угощение и попрощалась со мной. Так я думал. Но она принесла не угощение. Она принесла сладкие колобки с ядом пауков йоро и оставила их на столе. Она надеялась, что яд подействует только к вечеру следующего дня, когда я буду в пути. Но я не притронулся к ним. Зато к ночи на веранду вышел брат и, увидев своё любимое лакомство, не мог не отведать его. Госпожа Фудзивара возликовала, увидев утром пустое блюдо, но когда я уехал, брат неожиданно занемог и к ночи умер. Вот этого-то она не смогла простить мне до самой смерти. Если бы не я, думала она, ей никогда бы не пришлось прибегать к яду…
Тодо всё ещё молчал.
Принц меж тем закончил.
— В тот же вечер старуха Коидзуми и отдала мне это камисимо, вышитое Сога-но Ёдзуко. Это было всё, что осталось мне от моей настоящей матери. Старуха, как оказалось, всё это время втайне от госпожи сберегала его для меня.
Тодо сжал зубы.
— С тех-то пор я сильно поумнел, — закончил свой невесёлый рассказ принц Наримаро. — Я-то думал, что смогу переломить ненависть к себе безупречным поведением, талантами и успехами. Глупец! Коидзуми была права: «Ты не поймёшь…» Человеку чистой души, будь он умён, как Лао Цзы, никогда не понять подлеца и завистника. Но я запомнил, что люди всегда ненавидят тех, кому причиняют зло, и чем несправедливее ненависть, тем она упорнее.
Запомнил я и то, что главная причина ненависти — чужое превосходство, Тодо-сама.
ЧАС КАБАНА. Время с девяти до одиннадцати вечера
— Я сумел объяснить свои проблемы? — заботливо поинтересовался Наримаро.
Тодо впервые за полчаса, что длился рассказ принца, решился раскрыть рот. Вообще-то в повествовании принца Наримаро удивляла только упорная нераскаянная злоба мачехи и ужас от понимания, на какие муки обрекла себя эта женщина, продолжая жить после смерти погубленного ею сына.
