Но в то же время Никита ясно понимал, что бросать вызов раненому может только самый подлый человек. И пока что он играл в смирение, именно играл.
– Ты, наверное, думаешь, что я бросил вас.
– А как это еще объяснить? – Встрепенулась Вера.
– Я бы мог объяснить иначе, – произнес он сдержанно.
– Правда? И как? – Глаза ее сузились.
Никита поерзал на стуле, шумно вдыхая воздух и осторожно выдыхая, дабы не затушить огонь свечи.
Где-то вдали послышался рокот грома.
Когда Никита понял, что минута его молчания затянулась, то ответил уклончиво:
– На то были свои причины.
– И какие же? – Допытывала Вера, чувствуя, что час отмщения, которого она так долго ждала, настал. Никита загнан в угол, и, словно только что оперившийся птенец, не мог покинуть своего заточения в виду своей слабости.
– Катя, – вздохнул он опять, – взрослые люди часто расстаются по причинам, непонятным детям, ведь…
– Так а я и не ребенок, – отрезала она сухо. – Что ж, ты обещал объяснить, так потрудись.
Казалось, что нужные слова уже вертелись на языке Никиты, но он почему-то отпирался от них.
– Кать, я бы не хотел говорить об этом сейчас, мне кажется, это не очень подходящее время…
Она понимала, что он имеет в виду не эту самую ночь и не этот самый момент.
– Нет! Нельзя найти времени более подходящего, чем сейчас.
– Но…
– Говори же. Или тебе, на самом-то деле, нечего сказать и ты пытался переменить мой настрой? Как это низко, это низко!
– Хорошо, – сорвался он, ударив ладонью по столу, тем самым осаждая возбужденную Веру, – я скажу тебе правду, но, Бог видел, я держался! Твоя мать, Катя, потеряла рассудок в одночасье, и более терпеть ее выходок я не мог. Ну, как тебе такая правда? А ведь она единственная.
Вера, будто ударенная по лицу, сидела понуро. Рот ее все еще был приоткрытым, так как готовился к продолжительному спору, но теперь в этом не было нужды. В разговоре как таковом теперь уж не было нужды. Ни в чем не было нужды…
Никита высказался, и стоит отдать ему справедливость – Вера сама подвигла его на это.
К счастью, Никита не отдался порыву полностью, а потому молчал, считая, что и так зашел слишком далеко. Ему казалось, что своей речью он оскорбил память о Вере, хотя на самом деле лишь желал усмирить Катю (и слегка ей досадить).
Тем временем дождь прекратился. Свеча переставала гореть, а в комнате было уже не так темно – занимался рассвет, хоть и спрятанный грозовыми тучами. Утро и без солнца приводит за собою свет.
Через некоторое время включилось электричество; на кухне вспыхнула лампочка. Привыкшие к темноте и пламени свечи, Никита и Вера заморгали, пытаясь справиться с резью в глазах.
Оба не двигались с мест.
Никита боялся, что одним лишь бездумным высказыванием изменил весь ход событий. Теперь ждать от девочки благосклонности было бы слишком наивно и даже нагло. И все же он надеялся на ее снисходительность…
Вера же поднялась со стула и сказала с бесстрастностью кассирши, прощающейся с покупателями:
– Мне надо собрать вещи.
Через секунду она удалилась, а Никита, закрыв глаза от облегчения, потушил свечу.
Вера пришла к выводу, что лучше собрать вещи Кати, нежели собственные. После этого странного разговора с Никитой ей в голову ударила неожиданная, будоражащая кровь мысль о том, что нужно начать жить иначе.
Собирая Катины вещи, Вера думала, как ей удалось не разрыдаться сейчас. Она была уверена, что ее охватит такая жгучая обида, что она не сдержит чувства. Однако тело ее было спокойным, в горле ничего не клокотало, сердце билось ровно, а сознание было ясным.
Но не думать ни о чем, особенно после сказанных Никитой слов, Вера не могла. Мысли не были ей подвластны, а потому врывались, как нежданные гости, в ее голову без разрешения.
«Я заставлю его пожалеть», – пульсировало у нее в мозгу. Но само понимание этой мысли было так размыто, что Вера просто тупо повторяла ее вслух: «Он пожалеет, пожалеет, пожалеет…».
О чем?
О том, что признался, в чем причина его ухода?
Или пожалеет о самом уходе?
Здравый смысл подсказывал Вере, что все это глупо и несерьезно. Продолжать быть узницей подлых желаний об отмщении может только самая отчаянная и падшая женщина. Но Вера не должна причислять себя к числу подобных. Особенно сейчас, когда ее жизнь так круто изменилась. Что, если куда разумнее было бы оставить ту жизнь, в которой она пребывала еще несколько дней назад, будучи тридцатидевятилетней, и начать жить так, как это делала бы новая Вера, семнадцатилетняя?
В тот момент, когда Никита выпалил те обжигающие сердце слова, Вера почувствовала, как внутри нее разверзлась пропасть. Сейчас, когда прошло уже некоторое время, она ощущала, как все скопившееся у нее на душе за все годы ее страданий полетело в ту самую пропасть.
И новое ощущение, уже давно ей неведомое, поселилось внутри Веры – легкость.
