Он видел ее перед собой сейчас молодую, свежую, с красивой кожей цвета слоновой кости, а не прокисшего молока, в который он превратился потом, после захвата ее здоровья нервных расстройств, помнил ее улыбку, украшающую ее лицо нечасто, ведь только ему удавалось ее вызывать. Отчетливо он помнил густоту ее длинных волнистых волос каштанового цвета и таких матовых, будто никогда не купавшихся в лучах солнца. Они были именно такими, какие они сейчас у Кати…
Задумавшись, Никита почти не дышал. Новость о смерти Веры произвела на него такое впечатление, что ни о чем другом он в последнее время не думал. Лишь о ней и о Кате…
Он помнил, как они расставались с Верой, помнил тот день, когда их общая жизнь разделилась надвое, помнил те чувства, которые переживал в минуты прощания…
Как давно это было, как давно!
Теперь Никите казалось, будто это вообще происходило не с ними, а с какими-то актерами из какого-то старого фильма, который они, однако, обожали оба. И теперь он пересматривал этот фильм один, и сердце его невольно заныло.
Никита сам по себе был человеком если не романтичным, то, во всяком случае, чувствительным. Он жил не мыслями, а эмоциями. Все происходящее с ним мужчина не обдумывал, а проносил сквозь себя. Возможно, именно такой образ жизни позволил Никите провести столько лет насыщенно, в полном физическом и душевном здравии. Он даже не знал свой фактический возраст, потому как ощущал себя на все двадцать пять.
Конечно, после развода Никита забыл о Вере. Но такое напоминание о ней не смогло оставить сердце мужчины бесстрастным.
Он мучился вопросом, как же эту бедную женщину постигла такая участь в столь раннем возрасте, на который ему, по всей видимости, никто не собирается отвечать. Но он, конечно, добьется разъяснений.
Немало интересно было и то, с кем же теперь живет Катя, и, что самое странное, почему сейчас в квартире лишь она одна?
Конечно, лаконично рассуждал Никита про себя, опекун у нее был – так предусмотрено законом. Но кто же?
Все было так запутанно, так туманно, что Никита, погруженный в раздумья, постоянно встряхивал головой, как бы удивляясь той или иной мысли. В полете размышлений он то и дело натыкался на одно из тех воспоминаний, которые настолько сильно потрясают человеческое сознание, что не хватит и всей жизни до конца искоренить их из головы. Вот Никита вбежал в ванную именно этой квартиры, и застал там умирающее тело девочки, погруженное в алую воду, расплескавшуюся на пол. Вот он извлекает неподвижное мокрое тело, вот уже и он сам весь мокрый, пока выходил из коридора, чтобы приказать своим спутницам, в лицах тех самых сплетниц по соседству, срочно вызвать скорую помощь. Потом он забежал в первую комнату, которую увидел, аккуратно положил мокрое тело на кровать и обтер полотенцем, в которое его и обернул. Паника лишила его возможности соображать точно и быстро, а потому он долго думал, как же остановить кровотечение. Он боялся потратить слишком много времени на поиски бинта, и он решил воспользоваться первой попавшейся вещью. Никита умудрился найти в шкафу с одеждой блузу, от которой пришлось отрезать рукав. Именно этим предметом он и обмотал изувеченную руку и, сжав ее, пристально следил за дыханием девочки. Сам он дышал порывисто, свистяще, плотно сжав зубы так, что на скулах его выступили желваки. Холодный пот струйкой бежал по его виску, щеке, а дальше по шее. Мужчина мысленно считал минуты, за которые должна уже прибыть скорая помощь. Но к тому времени, когда она поспела, он достиг таких цифр, которых, как он всегда думал, вообще не существует в этом мире…
Но внезапно все погасло.
Тогда Никита подумал, что он уснул. Но, на самом деле, погасло все в действительности – с очередным раскатом грома отключилось электричество во всей квартире, а может, и во всем доме.
Не успел мужчина осознать, что произошло, как из другой комнаты раздался чей-то протяжный звонкий крик. Никите показалось, что никогда в своей жизни он не слышал, чтобы кто-то кричал так – словно связки человека натянулись, но не как гитарные струны, а скорее как фортепиано, а сам крик шел глубоко из нутра этого человека. Словом, Никита был поражен и напуган. Он вскочил с места и, задевая все невидимые теперь предметы, побежал на этот звук, явно призывающий на помощь.
Когда Никита ворвался в нужную, как он полагал, комнату, крик прекратился, были слышны лишь жалобные всхлипы.
– Катя? – Он вытянул руки, как слепой, и маленькими шажками продвигался вперед. – Где ты?..
– Здесь, – раздалось бульканье впереди.
Никита уперся в стену, к которой она и прижалась.
– Здесь, – повторила плачущая.
Он опустился на колени, и рука его дотронулась до ее плеча. Он с облегчением выдохнул и сказал:
– Ах, вот ты… вот ты где… Иди ко мне, иди сюда.
Вера не шелохнулась, и он сам притянул ее к себе, успокаивая ее объятиями. Так они сидели несколько минут, пока Никита с легким смешком не произнес:
– Ты напомнила мне маму. Она так же боялась темноты. До ужаса, до слез. Как ты. Но ты не должна бояться, это ведь не человек. Представь теперь, каково живется…
