Берет приготовленную для него миску риса Тодо. Садится на веранду, подобрав под себя одну ногу. Согнуто колено, опирается спина на столп. Разворачивается лист, исписанный косыми строками. Выведены те неумелой рукой, но выведены старательно, пусть и расплылись уродливые кляксы.
И закрыв глаза, Тодо легко может представить, как хмурился старый слуга, как ругался и бурчал, грозясь нависшими бровями, разросшимися над глубоко посаженными глазами точно кусты. Упорно продолжал писать, ведь научил его когда-то совсем юный хозяин. Странный хозяин, кроткий и замкнутый, предпочитающий книги мечу.
«Смею сообщить вам, добрый господин, что у брата вашего сын родился месяц тому назад. Крупный мальчонка, крепенький. На отца вашего, пусть покоится он с миром, похож. Порода воинская».
Ребенок заинтересованно выглядывает из-за косяка. Склоняет голову, подмечая опущенные плечи и отрешенное выражение мужского лица. Словно набежала в ясную погоду тучка.
Писал тайком слуга, веря, что его бывший господин все еще часть семьи. Только это давно не так. С первого ли отцовского «я разочарован», или же с пощечины, когда еще мальчишкой Тодо сказал, что не желает следовать пути воина. А возможно, с момента, как переступила нога порог, покидая отчий дом, направляясь в храм.
И ни одного письма с тех пор, ни одного ответа. Вычеркнут и забыт. Неправильный сын, пропащий сын.
«Надеюсь, у вас все хорошо, добрый господин. Пришлите мне весточку. Братьям вашим я говорить ничего не стану. Не держите на них зла. Упрямые они да гордые. Такова их натура. Будьте здоровы, добрый господин, а я помолюсь за вас».
– Учитель Тодо? – он моргает.
Ребенок же ставит тарелочку с солеными сливами и миску бульона.
– Вот, вам добавка, – кривой клык, крупинка родинки под правым глазом.
Прячет письмо за пазуху Тодо. Обсидиан очей полон сдержанной благодарности.
– Ты уже ел?
– Нет, – улыбка расползается. Бескрайни туманные леса, невозможны, как и песни, обитающие в детской узкой груди. – Но могу с вами поесть. Позволите?
– Позволю.
Канарейка вырывается из клетки. Успевает вкусить неба, прежде чем сокол запирает ее в клети когтей. Идет охота на землях Иссу, лает псами.
Старается держаться позади отряда княжич. Благо отец слишком увлечен, благо фаворит увлечен не меньше, благо людей они с собой всегда берут мало, презирая показательную пышность традиционной охоты.
Дичь должна пасть от руки охотника. Безутешно мечась в агонии, безуспешно ища спасения. Вой собак – взят след. Несутся кони.
Мальчик тщательно подгадывает момент. Не выдавая своего замысла, спешит со всеми по извилистой тропе, пересекает каменистый ручей. След ведет выше по склону, петляя меж валунами, укрытыми мхом. Заросли папоротника, ковер жухлой листвы. Сети корней укрывают овраг ажурной крышей.
– Т-ш-ш, Метель, – шепчет коню княжич, натянув поводья.
Ласково чешет по шее, напряженно наблюдая за тем, как последний слуга спускается в овраг. Прислушивается. Не поднимется ли крик, не раздастся ли зов. Но лишь лают псы да шелестят кроны, и трещит кора.
– Пошел. – Разворачивает коня мальчик. Заметят ли? И как скоро?
Охотничий рог разражается вибрирующим стоном. Грустная улыбка. Кто-то все же заметил, но не пропажу княжича, а дичь. Теперь они оторвутся от нее нескоро: будут играть, пока жертва не выбьется из сил. Может, даже поверят, что ненароком отстал и заплутал.
Пустынные дороги кривятся миражами. Раскинулись заливные луга, волнуются травами, искрятся бликами. Широко течет река, глубоко течет, спускаясь с гор. Ребенок ждет под деревом. Укрывшись в тени, разглядывает кузнечика, что притаился на бугристом стволе, но, стоит раздаться ржанию, вмиг вскакивает.
Всадник на пегом коне стремительно приближается, и ребенок жмурится, а в груди так горячо, так полно, так бесстыдно хорошо.
– Юный господин! – Улыбка выскальзывает сквозь пальцы, когда конь останавливается. Встряхивает дымчатой гривой, заставляя попятиться.
