Тодо застает княжича в учебной комнате. В тринадцать лет ушли последние следы детской пухлости, ее место заняли жилы. А на шелковой подушечке змеиное яйцо – воплощение Небесного города, приковавшее к себе куда крепче любой цепи.
В глазах мальчика, когда он поднимает голову и сдержанно приветствует учителя, яд тревоги. Усиливается день за днем, пока не слезают лохмотья кожи и не является страх. Щемящий, прорывающийся порой столь явно, что, кажется, княжич должен упасть замертво, ведь первое яйцо лопается спустя четыре дня. Взрывается от переполнившей его силы, запачкав простыни. Второе яйцо держится неделю. Третье, последнее в шкатулке, – две с половиной.
Воет зверь, ликуя. Незаживающая рана губ и дерганые движения. Царапины на собственных предплечьях и пряди вырванных волос. Наказания, которыми княжич щедро одаривает собственное тело. Синяки, синяки, синяки – плеяда ненависти к самому себе. Еще одно яйцо, добытое тайком, – настоящая удача. Все мысли лишь о нем. О хрупкой скорлупе, способной разбиться, о содержимом, способном сгнить, о любви, что необходимо заслужить, об ожиданиях, что надобно оправдать.
Проходят месяцы, мутнея корочкой. Мелкие грани постепенно окаменевшего яйца тверды и холодны, отливают кристаллическим блеском. Сердце княжича пропускает удар, когда настоятель сжимает яйцо в кулаке. А затем накатывает опустошающее болезненное облегчение. Потому что пальцы раскрываются, а яйцо остается невредимым. Никто не заметил подмены в 104 год от Исхода. Позволение на дряблых старческих губах:
– Пора готовиться к последнему обряду, юный господин.
Струны исполняют заученный танец, пока поводит руками княжич, чертя обеты мечом. Обнажается шея, подставляет кадык небу, а мальчик оседает, следуя за ритмом. Размеренны движения, текут смолой, закипают лавой.
Восседает настоятель подле алтаря в окружении безликих монахов. Отец и мать, чинные, величественные, но Бог из них лишь один. Воплощение и череп на алтаре. Мечутся огни свечей. Ведомые мыслью, сплетаются в канаты, подчиняются мановению. Отражение в клинке. Застыть, прежде чем сделать стремительный выпад. Змея и рухнувший сокол.
Хор послушников раскрывается строками. Хрусталь бубенцов, бой барабанов. Щекочут кисточки подбородок княжича. Повязка залепила веки, обострила чувства. Распущенные волосы водопадом стелются по плечам и спине. Белизна одеяний: выставлена на суд душа. Радужные переливы складываются в лепестки, окунаются в ожившее пламя, что бурлит во мраке. Клекот звона, запредельного, потустороннего.
И на каменном лике князя проступает выражение скупого удовлетворения. Цветет сын. Цветет правильно, освобождаясь от страха на краткие мгновения забытья, пока все думы о девичьих пальцах на плектре, о хвойном запахе вороных волос, о чарующей улыбке, лучике в пучине туч. Для него, для него одного. Даже будучи сейчас в поместье, она незримо рядом. Растянулась вальяжно под мальчишеским сердцем, опутав струнами. И шепчет надеждой.
Играет на биве девочка, пока танцует княжич в их сокровенном мире на двоих.
– Вы готовы, юный господин, – торжественно улыбается настоятель. – Ваше «цветение» словно образ тюльпана. Образ Небесного города.
Хлопают стяги на ветру. Пьют изменчивые порывы карпы и шестиугольные скаты воздушных змеев. Идут празднования в честь успешной Конфирмации княжича. Принимает гостей поместье, прежде чем выплеснется за его пределы праздная толпа, усеет поля.
Тодо находит княжича среди шатров.
– Учитель!
– Вам к лицу доспехи, юный господин.
Чешуйки пластин и кожаные шнуры пестрят изображениями мелких соцветий. Посеребренные накладки с оленьими рожками. Княжич смущенно трет нос. Поводит плечом, сгоняя краску. Непривычная ограниченность движений, непривычная тяжесть.
– Вы участвуете в состязаниях?
– Нет, только в парадной части. Продемонстрирую бросок копья и стрельбу из лука, – слова словно кончаются.
Скомканный вдох, вкус на языке, колкий, эфемерный. Не разобрать, но от него мурашки идут по изнанке кожи. Нервно сглатывает княжич. Косится в сторону возведенных лож, где уже располагаются гости. Арена для борьбы посыпана песком, смешанным с парным молоком.
– Я… мне страшно опозорить отца.
Луч солнца, пробившийся из-за туч, соединяет землю и небо. Болезненно сведены светлые брови, и Тодо позволяет себе коснуться локтя мальчика в попытке ободрить.
