– Хризантеме положено расти в саду! – заканчивает торжественно. Шелест бумаги. Ощетинились воины стаей волков, гневно хмурятся, погрязнув в мертвой тишине.
А князь вдруг разражается хохотом. И княжич понимает, что впервые слышит, как его отец смеется. Заходится грудным басистым смехом. Фаворит оскаливается грязно-нежно, словно пред ним не гонец, а любимая женщина, которую он не прочь, получив наслаждение, растерзать голыми руками.
– Раз император так любит цветы, стоит подарить ему голову его дражайшего племянника в венке. – Улыбка князя становится благодушней, гонец бледнеет. – Но это после. А сейчас стоит порадовать племянника головой его гонца.
Вопль не успевает вырваться. Не успевает рука натянуть поводья, как с влажным хрустом, хрипом и треском доспехи и их неудачливый хозяин принимаются срастаться в единое целое. Распускается Хризантема. Испуганно шарахается лошадь. Тошнота равнодушия. Не отводит взгляда княжич, слизывая солоноватые брызги с губ. Прерывисто поверхностное дыхание.
Падает изувеченное тело, падает голова. Слетает шлем. Спутанные обрывки жил и выпученные налившиеся кровью глаза. Фаворит, наклонившись, поднимает голову гонца за пучок волос и демонстрирует беснующимся воинам под одобрительный свист да хозяйский приказ:
– Украсьте ее цветами и пошлите этому щенку.
– Готовьтесь! – натягивается тетива.
Склон неприступен за шеренгами щитов и рвами траншей. Олень вознамерился поднять на рога Змея.
– Огонь! – взлетают стрелы.
Чертят дорожки, прежде чем обрушиться на головы. Оседает ненадолго волна наступления. Мечутся всадники. Вырвавшись из окружения, пытаются зайти с тыла. Складываются и распадаются группки – неуловимы точно ветер. Клинки – расправленные крылья. Радужные переливы, внезапно вспыхнув в стане племянника, летят на княжеских всадников завесой.
– Неужто он привел молодой Цветок? – удивленно присвистывает фаворит.
Но князь не выказывает волнения. Следит за тем, как всадников ловят, словно кроликов в поле, только достичь рядов противника они все же успевают. Сбивают строй, вкушают крови, прежде чем захлебнуться. Лязг и вопли слышно даже здесь, на самой вершине.
Безоблачное серое небо – гладь старинного зеркала. Отражает жар, что вырывается из глоток потоками. Скользят подошвы, залеплены глаза, запечатаны уши. Камни несутся с треском, вспарывают землю. Щелкают катапульты, возвращаясь в исходное положение. Склон разверзается трещиной, что ползет вверх, пережевывая сорвавшихся воинов.
– Каков хитрец, – тянет фаворит. Ни тени недовольства. Наблюдает пренебрежительно, словно за театральной постановкой, пока радужные блики кружатся опавшей листвой в поисках новых жертв. Цветок, вывезенный из императорского сада тайком от дяди.
– Не так давно я задумался… – Отрывает руку от луки седла князь. Его сын не оборачивается, хоть и чувствует, как отцовский взгляд замирает где-то между лопаток, словно мечтая собственноручно поставить клеймо. – Отчего Вестники были столь безропотны власти Народа Иль’Гранда. Ведь противоестественно живым Богам томиться в клети.
Над долиной нависает тень. Копится мерцающей тучей.
– И я понял, что это ошибка, как ошибка и то, чему учат в императорском саду, – шелест презрения.
Радужные блики, заметив тучу, устремляются ввысь. Силятся разбить ее, но та монолит. Становится плотной словно полупрозрачная плита. Фаворит привстает на стременах. Строй противника разваливается в панике, ведь Хризантема не зря стяжала свою славу.
– Не за жажду ли обуздать истинных Богов поплатились Небесные Люди?
Сердце в груди юноши ухает вниз, когда плита внезапно приходит в движение. Срывается к земле, точно вмиг лишилась опоры, запечатывая общую могилу. Визг глохнет в грохоте, вспыхивает в последний раз радужными бликами. Треск скорлупы рассыпается осколками. Раздавлен очередной Цветок.
Нервный смешок княжича беззвучен. Хочется трястись, хочется забыться в лихорадочном припадке, а отец заканчивает вопросом, на который не требует ответа:
– Возможно ли, что более никто не смеет нами повелевать?
Грань плектра. Обводит контуры пальцами княжич, прежде чем прильнуть щекой, коснуться губами, безуспешно пытаясь услышать душисто-медовый запах османтуса. Хотя бы призрак. Пока дыхание оседает в груди, не имея возможности вырваться.
А молитва об избавлении сминает юношеские губы. Ловит плектр пульс денно и нощно. Носимый под сердцем, словно это может согреть его владелицу, вернуть, поведать, вымолить прощение, все исправить.
Вены, синяки, шрамы. Хладны поцелуи витилиго, пышны бутонами. Забывается тревожным сном княжич в своем шатре.
Вода затопляет по щиколотки. Поднимается выше, кажущаяся совершенно реальной. Знакомая фигурка бодро вышагивает впереди. Поет переливами струн, и бежит за ней княжич.
– Яль! Яль! – зовет радостно. Почти касается острого плечика, когда фигурка оборачивается.
Шипение впивается когтями в лицо, валит с ног. Брызжет гневом девочка, смыкая пальцы на шее юноши, норовя задушить. Светятся во мгле глаза, мечется хвост. Открывается пасть – кошачьи клыки.
