Крик застревает где-то на пути к горлу, калечится о ребра. Съеживается девочка, силясь втянуть воздух через нос. Отчаяние разрывает до треска жил. Глубокая деревянная ванна пуста, пусты низкие скамеечки. Капли воды на каменном полу. А покалывание нарастает, бьет точно обухом.
– Юный господин!
Княжич застыл в дверях. Падает щетка из неверных пальцы, смятение ломает движения вскочившей девочки.
– Простите, юный господин, – бормочет она, стоит юноше переступить порог. – Прошу, обождите немного, я сейчас закончу. – Затворяется дверь.
Льется свет из решетчатого окна под потолком. Только его, только его. Девочка не успевает пискнуть, когда оказывается вдруг окутана радужными бликами, поймана в капкан между стеной и твердым телом, что наваливается всем весом. Отрывает пушинкой от пола, прижавшись до болезненной остроты. Задерживается хрипом, шипением, рыком. Ненависти, ревности, слепого бешенства.
Скрипят зубы, вскинуты девичьи руки, врезаются в грудь княжича. Полосы ногтей чертят дорожки на шее юноши. Крик мольбы увязает в плотном воздухе, обрушивается кошмаром. Треск ткани.
Как там делал отец. Как он делал?
Оттянутый ворот обнажает ключицы. Укус. Тело девочки встряхивает. Маленький холмик с острой бусинкой соска сминает жадная ладонь. Слезы ослепляют. Прижимается княжич носом к бьющейся жилке на девичьей шее, кусает до крови. Белые косы затягиваются петлей. Рука наконец находит девичье бедро, ведет вверх.
– Значит, отец, – чужой голос.
Хрипит девочка. Впивается зубами в ладонь, запечатавшую ей рот. Отрезвляет пронзительным визгом:
– ГОР!
Хлесткая пощечина опаляет щеку юноши. Тьма оседает пеленой. Саднит расцарапанную шею. Отстраняется княжич. Моргает.
А девочка сотрясается в надсадных рыданиях, глядя в знакомые серебряные глаза, некогда столь чуткие и нежные, теперь вызывающие отвращение. Серебряные глаза же взирают потерянно, испуганно, словно не понимает юноша, где он и как здесь очутился, словно это он почти растерзан.
– За что вы так со мной? – надорванная влага смоляных ресниц.
Багровые синяки.
– Вы такой же зверь, как ваш отец.
Распахивается дверь, не останавливает княжич. Остолбенев, пытается собраться, но все никак не может отыскать недостающие части.
– Что… – Язык прирос к нёбу. Ладони не его, не могут быть его. Хватающие, рвущие, требующие. Больше не его. – Что…
Тошнота ломает пополам, валит на пол, скручивая в рвотном позыве. Жар обжигает кожу, когда юноша выворачивает внутренности. Радужный звон висит маревом, отпечатываясь на каменном полу беспорядочными бороздами. Зверь в сознании ехидно усмехается.
– Господин учитель. – Тодо сразу перестает улыбаться, потому что мертвецки бледна кухарка. – Господин учитель, Яль у реки. Явилась сейчас, рубаха порвана, вся зареванная, растрепанная. Прошу, поговорите с ней. Что-то случилось. Что-то недоброе. А она молчит, ни слова не говорит.
Трещат поленья в очаге. Пар над носиком закипевшего чайника. Осенний ветер гуляет по саду, заглядывая в щели, подкидывая тени. Фаворит в покоях князя сказывает о карательном походе, счастливо сверкая хрусталем серьги.
Близится полночь. Забылась тревожным сном кухарка, забылись крепким сном слуги. Вспыхивает пламя, принимая подношение девочки. Кочерга впитывает угли печи.
Яйцо, чернильным пятном притаившись на шелке, притягивает взгляд опухших глаз княжича. Тишина оглушает.
А кухня осталась позади, осталась позади и калитка. Порхают девичьи босые ноги по лестнице, крадутся по ступеням ниже, ниже. Туда, где плещутся воды реки. Туда, где колышутся водоросли. Туда, где не будет страха.
– Да простит Иссу душу грешную.
– Бедняжка.
– Вот и итог сей истории.
Появление княжича на кухне вгоняет служанок в ступор. Непривычный и чуждый, вытеснивший даже мысль поприветствовать.
– Юный господин, – выдавливает наконец кухарка. Поднимается на ослабевших ногах, служанки поддерживают ее под локти, а юноша обводит кухню взглядом, недоумевая, почему все столпились.
