Наконец, погрузились и уселись на двухдневные запасы сена. Упругое сено, не представляя твердой опоры, как продавленный старый матрас, все время клонило седоков одного к другому, отчего Антон Антонович краснел и потел, так как при каждом его движении, чтобы переменить неловкое положение, он немедленно натыкался на какую-нибудь мягкую часть тела девицы, вертевшейся совершенно непринужденно, по определению своего соседа, – «как черт на шиле».
Всем своим видом прекрасная попутчица Антона Антоновича давала понять, что он для нее только возница, не более. Сидела молча и рассматривала впереди лежащую даль. И уже порядочно стемнело, когда телега с молчаливыми седоками спустилась в неглубокий яр, по обе стороны которого росли молодые елочки, а впереди темнотой пугал древний новгородский лес. Лошадь довольно бодро спустилась и вылезла из яра и вкатила телегу в густую аллею леса. Сразу стало темно и Антон Антонович поймал себя на мысли, что ехать на этот раз ему было гораздо приятнее, чем в одиночестве с пугавшей его темнотой в первые поездки.
Вдруг лошадь остановилась. И как ее ни понукал Антон Антонович, она не желала сделать ни шагу, словно остановилась навсегда.
– Хорошо, что девица со мной. А то ехать одному по густому лесу и орать от страха песни одно, а вдвоем совсем другое дело, – с удовольствием подумал Антон Антонович. Девица же и вида не подавала, что остановка на нее производит какое-либо впечатление. По определению Антона Антоновича она сидела, как королева, на стоге сена и молчала, как чучело. Он принялся изучать положение дела, пока не убедился к своему ужасу, что переднее колесо, одно из четырех, потеряно.
Было от чего испугаться: найти одному в темноте неизвестно где потерянное колесо, оставив чужую лошадь одну в лесу (о спутнице он не думал в этот момент) и снова подвергнуть ее краже новгородскими жуликами.
Антон Антонович решил не говорить ничего спутнице, рассчитывая, что она при своей, доказанной уже энергии, отобьется от всяких жуликов и не даст им лошадь, а сам, как вор, отправился на поиски злополучного колеса, стараясь не шуметь и не обнаружить своего местопребывания. И к своей радости споткнулся и упал, запнувшись о… колесо. Но когда он, счастливый, появился с сообщением, что он нашел колесо, гневу спутницы не было границ. Она набросилась на него, как разъяренная пантера, с упреками:
– Как? Вы уходили от меня, оставив женщину одну в лесу, да еще ночью? Вы невежа и нахал! Я с вами никуда больше не поеду, ни за что!
Антон Антонович промолчал, так как ему нужна была помощница, чтобы надеть колесо, чего он сам сделать не мог. По его мнению один должен держать ось, а другой в это время ловко надеть на нее колесо. Но кто будет держать и кто надевать, – Антон Антонович не представлял себе. Девица же наотрез отказалась помогать ему. – Ни за что! Чтобы руки пачкать! Ни за что! Делайте сами как хотите. Вас за мной послали, и я знать ничего не знаю. Вот!
– Ничего не поделаешь, придется там помочь мне, иначе будем стоять тут до утра, пока на нас кто-нибудь не наедет.
– Что? До утра?! Да вы с ума сошли! – воскликнула девица. Страх остаться в лесу с неизвестным человеком придал ей энергии, и они принялись за работу.
Бились они долго. И когда, наконец, колесо, казалось, наделось на ось, девица, обрызганная дегтем, налетела на Антона Антоновича. Но вместо сочувствия и извинения, услышала сердитый окрик своего спутника:
– Фу, черт тебя возьми! Держи крепче колесо, вот так! – И колесо чудом наделось на подставленную им ось.
Нужно заметить, что Антон Антонович был сильный парень, нравился девицам, мешала успеху только чрезмерная застенчивость. И теперь девица, вместо того, чтобы рассердиться, почувствовала к нему какое-то новое непонятное чувство.
– Он совсем не штатская «шляпа», а напротив… Но все-таки какой у него ужасный лексикон!
Она вспомнила, как она еще девчонкой, когда папаша ее был командиром кавалерийского полка, любила забираться в его кабинет за японскую ширму и оттуда подслушивать разговоры с дежурным по полку офицером, приходившим по вечерам с рапортом. Тут бывали и поседевшие штаб-ротмистры, и усатые поручики, и молоденькие, хорошенькие, как девицы, корнеты. В эти часы Женя должна была уже находиться в постели, но ухитрялась в ночной рубашонке забраться на кровать отца и устроиться у проделанной ею дырочки, чтобы подглядывать. Видела, как вошедший вытягивался перед командиром, как отец подавал ему руку, оба садились, закуривали отцовские сигары, потом, закончив деловую часть, рассказывали анекдоты и оба смеялись.
