В тесной учительской, с покосившимся старым диваном и кривоногими стульями, учителя школы ждут первого звонка. Кто просматривает свои конспекты, кто пробегает в последний раз наспех составленный «рабочий план» урока.
В учительскую вошел директор школы Филипп Емельянович Мирошниченко – старый партизан, «порубавший» много всякой «белогвардейской сволочи». На нем – обязательная для партийцев защитная рубаха, галифе, сапоги и… кепка.
Положив на стол несколько новеньких тетрадок, он глухим, сдавленным голосом обратился к учителям:
– Товарищи!
Неохотно оторвавшись от своих конспектов, учителя устремили взоры на директора.
– Посмотрите на эти тетрадки, товарищи! – продолжал Мирошниченко. – Вот, вот и вот!
Учителя подошли к столу и склонились над тетрадями, изданными «Учпедгизом» к юбилею Пушкина.
– Хорошие тетради… Вот это – тетради! Что значит забота партии и правительства… – начал было кандидат в члены партии, учитель химии Кутузов.
– Подожди ты! Совсем не то! – недовольно перебил директор.
Кутузов прикусил язык и верноподданнически уставился на директора, ничего не понимая.
– Товарищи! Вы видите перед собой эти безобидные тетради… Посмотрим на них «негативно», – сказал директор.
Учителя посмотрели «негативно» – и все еще ничего не понимали. Хорошенькая Юлечка Бедловская кусала пухлые губки, морщила лобик. Старый, «уцелевший» и уважаемый всеми А. А. Шмелев тер лысину и моргал глазами. Хитрый дипломат Левицкий сжал тонкие губы и маленькими глазками косился на остальных. Остальные безучастно, за исключением учителя географии Щербакова, не терпевшего директора и нетерпимого им. Щербаков упорно разглядывал обложки.
– Ни черта не понимаю! – сознался, наконец, и он.
– Как же, товарищи! Разве не видно? Вы посмотрите хорошенько. Вот это – буква «Д». – проговорил директор, тыча прокуренным пальцем в задок саней на рисунке «Дуэль Пушкина». – А это «О» (он указал на комбинацию каких-то палочек и конского помета, реально изображенного художником). – Вот «Л» (он потер пальцем покосившийся остаток изгороди). – А здесь второе «О»…
Все смотрели, но ничего не видели. Даже фантазия угодливого Кутузова оказывалась бессильной.
Директор же, показав на ноги секундантов и раненого Пушкина, торжественно заявил:
– А вот и «Й».
Кутузов весь обратился в слух и зрение. Выпуклые его глаза бегали по тетрадкам, лоб наморщился, силясь заставить мозг что-нибудь сообразить: – но ничего не получалось. То есть, получалось… но получалось что-то страшное. Получалось слово «долой!» Но кого долой – неизвестно.
Хорошенькая Юлечка сжала губки с такой силой, что на глазах выступили слезы. Хитрый Левицкий, красный, как рак, толкал соседа под локоть, видимо, желая выведать его мнение. Все молчали. Наконец, учитель географии Щербаков еще более нетерпеливо сказал:
– Ни чер-та не понимаю. Не вижу никаких букв. Этой картине сто лет. Ее помещали в «Ниве» и в «Родине» много раз. Чепуха какая-то!
– Че-пу-ха? Нет, не чепуха, гражданин Щербаков! – возгласил директор. – Это не чепуха, товарищи! – обратился он к остальным. – Это контрреволюция! Вы посмотрите. Ясно: «долой». – Кого долой? Конечно, советскую власть! – сказал он и победоносно обвел всех глазами.
Все замерли. За такие слова, не только произнесенные, но и услышанные, полагалось тогда десять лет каторги. А вдруг? А вдруг подвох? Провокация?
Шмелев тер лысину. Левицкий совсем закрыл глаза, чтобы не видеть страшных тетрадок. У Юлечки текли слезы по щекам и дрожали от страха ноги. Остальные стояли как истуканы, как будто ничего не слыхали.
Тогда директор взял тетрадь с «Вещим Олегом» и, потрясая ею в воздухе, торжественно заявил:
– Вот и здесь: «Долой»! Посмотрите на меч этого старика…
Он указал на отделку меча Олега и нашел в ней слово «долой».
Сообразив что-то, Кутузов схватил тетрадку, поднес ее к носу и воскликнул:
– Совершенно верно! Вижу. Долой! Смотрите, товарищи!
Но товарищи не шевелились.
Тогда Кутузов взял третью тетрадь, с «Лукоморьем», и воскликнул торжественно:
– А вот Троцкий!
Действительно, один из спящих воинов был с бородкой клинышком в шеломе, очень похожем на пресловутую «буденовку», или «спрынцовку», как называл ее русский народ. Все уставились на «Троцкого». А Кутузов, поощренный, воскликнул:
– А вон и Зиновьев! – и он показал на сидевшую на ветвях дуба голую русалку.
А. А. Шмелев, весь красный, сохранял улыбку на губах: стараясь скрыть свою брезгливость, он тихо сказал Кутузову:
– Вы, знаете, прямо гениальны! ей Богу!
Стоявший по другую сторону от Кутузова Левицкий, хитро прищурившись, проговорил:
– Ну, знаешь, ты далеко пойдешь…
– Какой Зиновьев? Где Зиновьев? – спрашивал уже директор, всматриваясь в обложку.
– Ну, уж это ты, брат, тово, перехватил… – неуверенно промолвил он.
И, чтобы скрыть свое смущение, громко добавил:
– Товарищи! Сейчас же по своим классам! Отобрать у детей все тетради и оборвать обложки. Приказ райкома партии!
