Женя частенько не понимала смысла анекдота, особенно, когда он был пересыпан солеными словечками, которые Женя принимала за специальные кавалерийские слова и очень жалела, что едва она успевала добраться до своей постели, как эти слова сейчас же забывались. Женя считала их кавалерийскими терминами и сердечко ее наполнялось гордостью за отца, что он служит не в прозаической пехоте, а в поэтической кавалерии, в таком роде оружия, в котором много таких непонятных лирических выражений. Зиму Женя жила в городе в институте благородных девиц и только на лето приезжала на каникулы.
Конечно, она была влюблена в каждого в отдельности и во всех посещавших отца офицеров, исключая, конечно, женатых, и мечтала только о том, что кто-нибудь из них назовет ее своей женой. Все в кавалерии ей казалось особенным, романтичным и полным изящества. Даже и те случаи, когда какой-нибудь сердитый ротмистр кричал на плацу на солдат так, что лошади вскидывали головы, и заливался таким соловьем, что мамаша немедленно отдавала приказание прислуге закрыть все окна. Обыкновенно летом окна закрывались только в тех случаях, когда мимо проезжал ассенизационный обоз. Правда, когда она вернулась в институт, после каникул, и рассказала несколько анекдотов своим подругам, те много смеялись и рассказали ей тоже несколько, но уже из жизни всей российской армии.
И вот все-таки у нее на всю жизнь осталось какое-то инстинктивное преклонение перед всем кавалерийским и неприязнь ко всему не-кавалерийскому, а особенно, конечно – к штатскому.
– Чему их «там» только учат! Выражения, словно у денщика, думала она…
Она взобралась на телегу без посторонней помощи, как заправская колхозница и зарывшись с головой в душистее сено, улеглась, ожидая, когда телега тронется. Наконец, этот момент настал, и Антон Антонович, тоже как настоящий возница, вскочил на облучок. В лесу было темно, и дальше носа ничего не было видно. Они не могли себе представить, где они находятся, так как потеряли всякое понятие о пространстве и времени. Лес тихо шумел и навевал сладкий сон. Начал накрапывать дождь. Они ехали довольно долго, но внезапно лошадь снова остановилась. Кругом стояла тишина. Низко пролетела над ними какая-то большая птица, напугав их.
Антону Антоновичу очень надоела вся эта неразбериха, и хотелось спать. Не говоря ни слова, он залез под телегу, постелил под себя сена и, уверенный, что лошадь до утра не тронется с места, заснул.
Женечка тоже едва удерживалась от сна, веки ее с длинными ресницами буквально слипались. Но сопротивлялась сну, боясь, что неизвестный ей человек может воспользоваться ее беспомощностью и позволить себе «что-нибудь». Так по крайней мере предупреждала ее мамаша, отправляя в такое далекое путешествие. Она решила до утра не закрывать глаз.
Вдруг она услышала, что кто-то храпит под телегой, испугалась и возмутилась: это храпел ее кавалер.
– Как, оставить меня одну среди темного леса, а самому завалиться и дрыхнуть! Ее беспокоило, что она, молодая девица, проводит в лесу ночь с мужчиной, что если они не скоро приедут в деревню, то на нее ляжет несмываемый позор, но вместе с тем сверлила мысль, что она, хорошенькая молодая девушка, не вызывает никакого интереса со стороны этого тюфяка.
– Послушайте, не смейте спать! – крикнула она, как можно грубее, чтобы этот мужчина не вообразил чего-нибудь. – Я боюсь одна в лесу. – Антон Антонович перестал храпеть.
– А вдруг этот хитрый нахал нарочно захрапел, чтобы я поверила, что он спит, а потом он залез бы в телегу и… – Женечке стало даже холодно от одного только предположения, что мог бы сделать здесь в лесу этот грубиян, как она мысленно окрестила его. Шел изрядный дождь, и Женечка начала мокнуть. Голые ее ножки стали совсем холодными и она, вытащив из под себя старенький плед укрылась им с головой, но старалась не заснуть из девичьей осторожности. И вдруг ей почудилось, что кто-то идет к ним по лесу, и она испугалась.
– Слушайте, вы там! – Закричала она. – Сюда кто-то идет!..
Но Антон Антонович крепко заснул и не отзывался. Тогда Женичка завизжала так, что он вскочил, треснувшись головой о дно телеги.
– А? Что такое? – лепетал он, не понимая, где он и что с ним.
– Не смейте уходить от меня, я боюсь. Идите сюда? Поняли?
– Но здесь нет дождя, а у вас там дождь, – резонно заметил Антон Антонович.
В душе Женички боролась два чувства: страх перед «грубияном» и страх быть одной в лесу.
– Идите в телегу, – сказала она, – и накройтесь моим одеялом.
Она предпочитала мокнуть, чем трястись от страха. Антон Антонович послушался, влез в телегу и постарался натянуть одеяло на себя и свою спутницу. Они легли спинами друг к другу. Но не прошло и нескольких минут, как оба убедились, что в подобном положении они совершенно не защищены от дождя. Голенькие коленки девицы продолжали мокнуть.
– Слушайте вы там! – Не выдержала она. Придвиньтесь ко мне как можно ближе и прикройте нас обоих одеялом. А то я вся промокла. Повернитесь же лицом ко мне!
