– Чудное мясо! Где это вы, Михаил Степанович, такое достали?
– На базаре жена раздобыла, – ответил Непутевый, не глядя.
Смышленый, с аппетитом пережевывая мягкий хрящик, обросший жиром, думал про себя: «Врешь! Мне на клеймение уже давненько такого мяса не привозят!..»
А на кухне, жена Непутевого, Евгения Васильевна, подавая тяжелую кошелку жене ветеринарного врача Смышленого, тихо говорила:
– Тут, Ксения Петровна, и мясо с жиром. Пирожков себе наделаете.
– Где ж вы это достали? – спросила Ксения Петровна.
– Потом расскажу все. Целая история! – покраснев, ответила Евгения Васильевна.
– Н-ну, давно бы так! Ведь у вас же сын… Как же нынче-то жить? Ведь все так… Обживетесь, и у вас все появится. Только стесняться не нужно.
И они обе крепко обнялись и поцеловались.
А когда гости ушли, маленький сын Непутевого, целуя мать на ночь, говорил:
– Мама, мы не будем снимать коржики с елки… до завтра… А завтра я позову Володьку, – пусть знает, что у нас тоже есть коржики. А то он уж очень задается, что у него папа «Заготскот»…
Однообразная тундра и отроги Уральских гор остались позади. Осталась позади и красавица Печора, ее каменистые берега, хвойные леса, полные ягод и грибов. Природа Северного Урала, «белые» летние ночи, когда все окружающее, окрашенное в латунно-бледный цвет, похоже на «неживую» декорацию, и «черные» зимние дни, мрачные и тоскливые, когда не представляешь – какое сейчас время суток.
Позади остались хмурые, окрашенные в черный цвет, рубленые пятистенные избы местных жителей, их какие-то старинные костюмы, украшенные уральскими самоцветами, какой-то древний их говор.
Как и всегда, грустно стало немного при прощании со знакомыми местами…
Сколько прожито, сколько пережито! Вот и кладбище, сравненное с землею, ставшее близким, ибо, в нем остались многие из нас за пять лет жизни в Печорских концлагерях, постройки которых маячили еще за нами в вечерних августовских сумерках, когда мы, «освобожденные» (т. е. окончившие сроки каторги и выжившие в ней), сыскались в крутой овраг.
Вот и «дорога» – проложенная нами пять лет тому назад, в полутораметровом снегу, в декабре месяце 1931 г., способом, которым так гордился тогда изобретатель его – наш начальник.
Нас ставили по восьми в ряд, плечом к плечу, спина к груди, и под размахивание перед нами заряженным наганом и матерную ругань, гнали нас по глубокому снегу, доходившему до плеч.
Коленями, животами и грудьми, – всем телом, – мы врезались, как снегоочиститель, в холодную рыхлую массу, давя ее, уминая и утаптывая. И горе было тем, кто не выдерживал и валился с ног! Их тоже втаптывали, давя и уминая, так как сзади напирали подгоняемые.
Теперь здесь широкая проселочная дорога, построенная нами, не умевшими до этого держать ни топора, ни лопаты, ни кирки. Три тысячи нас было тогда. Половина осталась лежать навсегда в вечной мерзлоте, погребенные без слез, без похоронного пения.
Как говорится – «без креста, без ладана», несмотря на то, что среди нас были десятки православных, католических и еврейских священнослужителей, монахов и различных сектантов.
Через два месяца, мы подъехали к столице Урала – Екатеринбургу. Был конец сентября. Над городом стояла хмара от дымовых труб. Мороз двадцать градусов.
Пешком, с диким кашлем, руганью и проклятиями, спотыкаясь и падая на скользких, укатанных санями ухабах, мы проследовали мимо Исетских озер в Екатеринбургскую тюрьму, над воротами которой красовался плакат: «Жить стало лучше, жить стало веселей».
С группой в сто человек я был помещен в камеру одноэтажного здания, окруженного высокой каменной стеной, на вышках которой стояли закутанные в тулупы часовые.
Ежедневно отправлялись из тюрьмы этапы на «вольное поселение» в Сибирь. Уже выехали в разных направлениях все прибывшие со мной. Кто попал в Товду, кто в Надеждинск, кто в Палымь, кто в Тобольск, а кто и в Новый Порт на Карском море. Остался я один среди вновь прибывших. Здесь были направляемые и «оттуда», и «туда».
Прошел целый месяц, пока я, наконец, получил назначение. В один из вечеров неожиданно явился в камеру надзиратель и, ругая меня за то, что я до сих пор не уехал, объявил мне, что в этот же вечер я отправляюсь в Ишим.
– С вещами! – крикнул он.
Пока я складывал убогий свой багаж, ко мне подошел «один» и осторожно сунул в руку письмо.
«Я из Ишима. Еду в Соловки. Агроном, 10 лет получил. Там, в Ишиме, у меня жена и двое детей. Год уже еду. Сослан без права переписки. Пожалуйста»…
В эту же ночь я был высажен на ст. Ишим и сдан под расписку милиционеру, оказавшемуся более ретивым, чем привыкшие уже к ссыльным конвойные красноармейцы. Немедленно он объявил, что при попытке бежать я буду убит на месте.
Но я и не думал бежать, отбыв только что пятилетнюю каторгу и выбравшись теперь па свободу, хотя и относительную, но все же свободу!..
