– Не признал, – засмеялась девушка, – да Алдонья я, Колмогорова, а Алена – лучшая подруга моя: мы с ней всю войну вместе были, стали очень близкими. Нас немцы угнали в Германию, и мы там работали на фабрике. Немцы сожгли наше село, а мы бежали в лес, в убежище к речке Неруссе; нас схватили, кто бежал последним, а многие раньше ушли. Согнали нас в кучу, выбрали тех, кто помоложе да покрепче, и погнали в Германию работать на немцев. Работали на кондитерской фабрике, по 14–15 часов в сутки. Нас кормили, не обижали. После взятия Берлина и победы мы вернулись в свои края. Вернулись к развалинам и хаосу. Сейчас всем очень тяжело, мало мужчин в деревне, но все равно все потихоньку начинают строиться и возрождать свои дома. Начинает возрождаться село, – продолжала Алдонья, сельское хозяйство: сажают пшеницу, рожь, картошку. Вот сегодня мы получили наряд
– полоть лен. Сорняков больно много, намаялись, не разгибая спины весь день, а к вечеру приедет председатель с проверкой.
– А кто в председателях сейчас? – поинтересовался Николай.
– Да Гришка Попик, строгий такой, в очках.
– Да, он всегда был служивый. Но, как говорится, была бы спина, а дубина всегда найдется. Расскажите мне лучше, как там мои родственники, все ли целы после войны?
Алена как-то опустила голову:
– Отец твой, Коля, погиб на войне – была на него похоронка.
– А мамка?
– Мать твоя, Ефросинья, вернулась, но вся больная, надорвалась она от тяжкого труда на чужбине, где-то на Украине; сейчас живет с Егором. Последнее время слегла. Плохо себя чувствует, но очень ждет тебя. Сестер твоих, Клаву и Веру, брат Егор пристроил в приют, где-то в Подмосковье. Сестра моя, твоя тетка Ольга, вернулась с эвакуации живой и невредимой, я живу с ней, и мы строим себе домик. Остальное все узнаешь от своих, иди, ждут тебя твои родные, а мы пойдем, освежимся, искупаемся.
И она махнула рукой в сторону реки Навли, которая на фоне яркого солнца серебрилась и звала к себе. Николай засмотрелся на прекрасное стройное тело Алдоньи, которое манило, влекло к себе, на девичьи упругие груди, ловя себя на том, что природа влечет молодого мужчину к девушкам, что жизнь только начинается. И он, попрощавшись, с радостью зашагал в сторону деревни. Вслед Алдонья крикнула:
– Иди, герой, а девок в селе хватает, еще и выбирать будешь!
По мере приближения к селу Николай все отчетливее различал местность: попадалась разбитая техника, сгоревшие останки труб, печки, и только кое-где выросли новые дома. Уже перед самым селом встретилась громыхающая телега, на ней восседал крепкий мужик. Николай узнал в нем Гришку Попика, нынешнего председателя. Поравнявшись с Николаем, телега остановилась. Гришка, прищурившись, всматривался, наконец, признав, подал руку, обнял и начал крутить цигарку:
– Ну, значит, Николай Булкин. Пришел с войны, отвоевался, значит. Героем вернулся иль как? Что-то медалей маловато.
– Все нормально, а медалей достаточно, с меня хватит! А поевать пришлось,
и задержался не по своей воле, а выполнял специальное поручение. А вы где воевали? Я смотрю, вы и сейчас в начальниках.
– Ну, где я воевал, я тебе в следующий раз расскажу, так как тороплюсь – много работы. А председателем меня народ избрал, вот так-то. Долго гулять не придется: нужны рабочие руки, так что устраивайся, делай свои дела, и я жду тебя на наряде с утра. Работу мы тебе подыщем, не беспокойся.
Гришка гаркнул на коня, телега тронулась и затарахтела по бездорожью.
Николай зашагал дальше уже по деревне. Село являло собой жалкое зрелище: кругом собраны огромные кучи мусора, то тут, то там раздавался стук топоров. Люди – в основном, женщины, но видел он и мужчин, покалеченных войной, без руки или без ноги. Только в центре села Николай остановился, огляделся вокруг. На этом месте была церковь Пресвятой Богородицы, здесь же неподалеку была церковно-приходская школа, и небольшое поместье батюшки Александра, где он жил с матушкой Дарьей и дочерью Ольгой. Церковь была полностью разбита от прямого попадания немецкого снаряда: обломки кирпичей были сложены в огромную кучу, на месте дома батюшки лежали обгорелые бревна, да торчала печная труба. В центре, как памятник разбоя и кощунства, стоял колокол, от удара о землю и пожара он раскололся, и лишь обгоревшая старославянская надпись на нем напоминала о его мелодичном звоне, разносившемся далеко за пределы села. Это все дело рук извергов-фашистов, посягнувших на святыню русских людей, но сломить русский народ и победить при всей их мощи им так и не удалось.
