– Вы, почтеннейший Линь Чжи-ян, движимы благодарностью, – сказал До Цзю гун, – а уважаемый Тан Ао руководствуется чувством долга, но оба вы совсем не заботитесь о собственной безопасности; для вас проникнуть во внутренние покои дворца – детская забава. А позвольте вас спросить, господа, разве вокруг дворца и в саду нет дозорных? И разве внутри дворца нет стражи? А что вы будете делать, если вас там схватят? По-моему, надо все как следует обсудить. Разве можно такое серьезное дело решать сгоряча!
– Конечно же, проникнув во дворец, мы с шурином будем очень осторожны и будем действовать как подскажут обстоятельства, – сказал Тан Ао. – Да разве решимся мы спешить в таком деле! Не беспокойтесь, Цзю гун!
После ужина Тан Ао и Линь Чжи-ян переоделись в более удобные одежды. Так как туфли, которые Линь Чжи-ян носил прежде, оказались ему слишком велики и широки, то он послал матроса купить ему в городе пару подходящих по размеру туфель. Когда все было готово, стало уже совсем темно.
Боясь, что Линь Чжи-ян опять попадет в беду, госпожа Люй несколько раз принималась его отговаривать, но Линь Чжи-ян не слушал ее. Попрощавшись с До Цзю гуном, Тан Ао и Линь Чжи-ян отправились в город.
Шли они долго, пока не добрались наконец до стен государева дворца. Вокруг не было ни души. Посадив Линь Чжи-яна к себе на спину, Тан Ао одним прыжком вскочил на стену и стал вглядываться в темноту. Откуда-то доносился стук колотушек [322]. Перебравшись через несколько высоких стен, они поднялись на самую последнюю. Здесь стражников было меньше, и стук колотушек раздавался реже.
– Шурин, – шепнул Тан Ао Линь Чжи-яну, – послушай! Какая мертвая тишина вокруг. Наверное, мы уже во внутреннем дворе.
– Я думаю, что Пионовый павильон находится за этими деревьями, – сказал Линь Чжи-ян. – Давай спрыгнем и посмотрим.
Тан Ао спрыгнул со стены во внутренний двор. За ним соскочил и Линь Чжи-ян, но только ноги его коснулись земли, как из-за чащи деревьев выскочили две огромные собаки и с громким лаем вцепились в одежду друзей.
На лай собак прибежали стражники с фонарями. Захваченный врасплох, Тан Ао, с трудом отделавшись от вцепившейся в него собаки, одним прыжком взлетел на высокую стену.
Схватив Линь Чжи-яна, стражники посветили ему в лицо фонарем и воскликнули:
– Да это, оказывается, баба!
Очутившаяся здесь дворцовая прислужница прикрикнула на них:
– Эй вы, полегче! Это ведь новая любимица государя! Только почему она в таком виде? И почему она пришла сюда глубокой ночью? Наверное, на это есть какая-нибудь серьезная причина! Государь сейчас пирует, я пойду доложу ему и узнаю, каковы будут его распоряжения.
Вскоре прислужница вернулась и повела Линь Чжи-яна в беседку Красного солнышка.
Увидев Линь Чжи-яна, государь тотчас же воспылал к нему страстью и, все более распаляясь, сказал:
– Я ведь приказал отправить тебя назад, зачем же ты сама вернулась ко мне?
Линь Чжи-ян от страха не мог вымолвить ни слова.
– А, понимаю, – засмеялся государь. – Ты не в силах была расстаться с нашей роскошью и блеском и пришла сама в надежде снова стать моей любимицей. Ну раз у тебя такие прекрасные намерения, то как же я могу отказать тебе! Только смотри, чтобы ноги стали маленькие, тогда и войдешь в мои покои. Веди себя как следует, не своевольничай, как раньше, и тебе будет хорошо!
Затем государь приказал прислужницам отвести Линь Чжи-яна наверх, в его прежние покои, переодеть его в женское платье, приставить к нему прежних служанок и хорошенько ухаживать за ним, а когда ноги станут маленькими, доложить об этом, чтобы можно было ввести его во внутренние покои.
Повинуясь государеву приказу, прислужницы тотчас же отвели Линь Чжи-яна наверх, вымыли его благовониями, переодели, причесали по-старому и стали бинтовать ему ноги.
«Хоть я и попал снова в беду, – подумал Линь Чжи-ян, – но, к счастью, зятя они не схватили. Он сейчас скрылся за стеной, отыщет, куда меня поместили, и спасет меня. Надо только напугать этих прислужниц, чтобы они мне опять не искалечили ноги».
И он сказал прислужницам:
– Я хотел бы уже сегодня попасть во внутренние покои государя. Прямо не терпится, чтобы ноги скорее стали маленькими и можно было бы сблизиться с государем. Но вы, братцы, подождите бинтовать мне ноги и помните: если вы будете хорошо со мной обращаться, то, когда я стану женой государя, я отплачу вам за это добром. Если же вы будете плохо ко мне относиться, то вам не миновать моей мести!
Вспомнив, как они пожаловались на Линь Чжи-яна, так что его из-за них выпороли, прислужницы испугались и бросились в ноги любимице государя, умоляя ее простить их и забыть былые обиды.
– Я говорю о будущем, а не о том, что уже прошло, – ответил Линь Чжи-ян, – встаньте, не бойтесь. Я согласен забыть прежние обиды, но на трех условиях.
– Сколько бы их ни было, все выполним, – сказали прислужницы, поднявшиеся с колен. – Приказывайте!
– Первое условие, – сказал Линь Чжи-ян, – я сам буду бинтовать себе ноги, пудриться и краситься, так что вы оставьте об этом заботы. Идет?
– Хорошо, – ответили прислужницы.
