-- Так вот, я тогда думал, что жизнь примерно везде одинаковая. Везде люди обрабатывают землю, ловят рыбу, женятся, заводят детей. Ну я потом вырос, женился, моя жена ждала ребёнка, я плавал по морю и ловил рыбу, и не думал, что моя жизнь может как-то перемениться. Но однажды на нас напали белые пираты. Мы пытались защищаться, но сила была на их стороне. Часть наших была убита при попытке сопротивления, а остальные могли только завидовать их участи, потому что нас скрутили и бросили в душный и тесный трюм. Я видел, как рядом со мной люди умирают от ран, и я не мог им ничем помочь, да и сам едва не разделил их участь. Я помню, как мои раны, которые было нечем обработать и перевязать, начинали нагнаиваться, и как меня мучила жестокая боль и не менее жестокая жажда. Потом меня в числе выживших продали в рабство. Я помню бич надсмотрщика, помню палящее солнце плантации, но горше всего было от мысли, что я навсегда оторван от своих родных, что моя жена осталась вдовой, дитя родилось сиротой, -- рыбак смахнул слезу, -- что раньше я был человеком, а теперь меня превратили во что-то похуже скота, потому что даже над скотиной так не издеваются, её жизнь ценят дороже. От природы я был силён и крепок, но в рабстве мои силы таяли день ото дня. Дёсны мои от скверной пищи кровоточили и зубы один за другим шатались и выпадали. Я знал, что конец близок и ждал его с какой-то отчаянной обречённостью. Смерть должна была положить конец моим мучениям и я так и сгинул бы, если бы меня случайно не нашли наши и не выкупили из неволи, и так я сумел вернуться домой, где меня уже успели оплакать. Только шрам и отсутствующие зубы напоминают мне о былом рабстве, но теперь я понял, что родиться и жить в нашей стране -- великое счастье. Счастье -- жить и не бояться, что тебе придётся умирать от непосильного труда или голода, счастье жить и видеть, как растут твои дети, а потом будут внуки... А ведь у раба не только не может быть семьи, но и до тех лет, когда появляются внуки, ему редко суждено дожить. Ну я вроде всё сказал, извините, если нескладно.
Джон Бек посмотрел на рыбака снисходительно:
-- Скажи, а корабль, на котором ты плаваешь -- он твой?
Рыбак посмотрел на него непонимающим взглядом.
-- Ну, раз я на нём плаваю, значит -- мой, -- сказал он.
-- Не обязательно. Скажи, кому он на самом деле принадлежит?
-- А что значит -- "принадлежит"? Раз я на нём плаваю -- он мой, и дом, в котором я живу -- мой, потому что я в нём живу. Конечно, я не один плаваю на корабле и в доме живу не один, поэтому он не только мой.
-- А продать дом или корабль ты можешь?
-- Продать?! -- моряк оторопел, -- а зачем?
-- Но ведь тебе может этого захотеться, разве нет?
-- Захотеться? Но если я продам дом, то где будет жить моя семья? А если у меня не будет корабля, как я буду ловить рыбу?
-- Но зато у тебя появились бы деньги, на которые можно было бы купить всё, что нужно.
-- Но то, что мне нужно, у меня итак есть.
-- Хорошо, вот ты плаваешь по морю, ловишь рыбу. И куда эта рыба потом девается?
-- Ну мы её государству сдаём.
-- То есть Первому Инке?
-- Ну да... а что?
-- И тебя это устраивает?
-- А что в этом плохого? Мы сдаём государству рыбу, другие картошку там или кукурузу, третьи -- шерсть, а потом нам со складов выдают всё по мере надобности, и у всех всё есть.
-- Но только кому чего дать, решаете не вы, а инки?
-- Ну, решают. Но ведь решают так, чтобы нам хватало.
-- То есть сами вы не властны над своей судьбой, её за вас решают инки. И после этого вы говорите, что вы не рабы!
-- Ничего не понимаю, -- сказал рыбак, пожав плечами и уйдя обратно в толпу.
-- Вот что, на сегодня, я думаю, было сказано достаточно. Пока отдохни, а остальное расскажешь, когда у тебя будет первая проповедь, -- сказал Инти.
-- Хорошо, остальное я расскажу завтра, -- ответил Джон Бек, -- очень хотел бы, Инти, тебя на этой проповеди видеть.
-- Но ведь о времени и месте проповеди стоили бы поначалу договориться со старейшинами, -- добавил Инти.
-- Я буду проповедовать где и когда захочу, а старейшины не посмеют мне помешать, -- гордо вставил Джон Бек.
-- Скажи, у вас все в стране столь дурно воспитаны, что позволяют себе командовать в чужом доме? -- спросил до тех пор молчавший старейшина по имени Броненосец.
-- В проповеди вы не должны мне препятствовать, ибо таковы условия договорённостей, которые подписал сам Первый Инка.
-- Я кажется, понял, -- сказал Инти, -- ты презираешь наше государство, то есть и тех, кто имеет власть, и тех, кто подчиняется. Непонятно одно -- как можно проповедовать тем людям, которых ты презираешь?
-- Для аристократа ты неглуп... -- сказал Джон Бек уже не столь наглым тоном, -- да, я действительно хочу показать, как должен вести себя с властью свободный человек.
-- Не думаю, что у себя на родине ты такой же храбрый! -- сказал Инти с издёвкой, -- просто знаешь, что здесь тебе спустят многое. Ведь мы не хотим давать белым повода к войне. И потому вынуждены терпеть твои наглые выходки. Однако даже ребёнку ясно, что пользоваться этим вот так -- нехорошо.
