Михаил свернул. Снег валил стеной, ветер рвал одежду, но он шёл — упрямо, почти азартно. Иногда обгонял даже монахов и паломников, карабкавшихся по тропе. Колени промокли, лицо резал холод, но это было... правильно. Это было — куда.
Наконец он добрался до храма, который при приблежении оказался соразмерен замку и был врезан внутрь скалы. Комплекс оказался разделён на две части. Одна — туристическая, доступная для всех: ухоженные дорожки, сувенирные лавки, скромные указатели на английском и храмы-музеи, почти лишённые сакрального. Другая — закрытая, огороженная от посторонних стенами и перепадом высот. Михаил нашёл проход — высокий портал с тонким стеклом, вписанным в арку, за которым находилась молельная комната. Там, в полумраке, висел медный гонг. Внутри царила тишина: ни звука, ни движения. Только мерцание масляных ламп и ощущение, будто время здесь остановилось — и сам воздух замер, словно внутри возник вакуум. Всё казалось отделённым от остального мира: как будто храм был не местом, а состоянием.
К стеклу начали подходить туристы. Сначала они просто рассматривали зал, потом стали пытаться открыть дверь. Кто-то осторожно нажимал на стекло, кто-то начинал теребить край рамы. Затем один из них, не выдержав, толкнул стекло плечом, другой — ударил ладонью. Михаил наблюдал за этим молча, сдержанно, но внутри чувствовал отвращение. Он не знал, почему, но видел в них что-то постыдное — будто они не понимали, куда попали, и тем самым разрушали тишину.
Он знал, что это сон. Знал, что эти люди — проекция. И всё же не мог освободиться от чувства, что они нарушают границу. Лишённые меры, приличия, такта. Он осуждал их, хоть и знал, что осуждает самого себя.
Туристов становилось всё больше, и их действия становились всё агрессивнее. Кто-то уже пинал стекло, кто-то бил по нему кулаками. Несколько человек начали разбегаться и врезаться в прозрачную перегородку всем телом, будто веря, что если приложить достаточно силы — она треснет. Михаил продолжал стоять, но сам не заметил, как тоже начал стучать по стеклу. Сначала неуверенно — один удар, потом другой. Затем сильнее. Он бил ладонью, плечом, и в какой-то момент начал специально и осознанно синхронизировать удары с другими — ловя ритм, пытаясь поймать момент, когда стекло дрогнет. Внутри него нарастал странный азарт — как будто в этом действии было что-то правильное. Он не понимал, зачем, но не мог остановиться.
И вот стекло дало трещину. Один за другим удары слились в единую вибрацию, и в следующую секунду перегородка лопнула с сухим хрустом. Толпа, навалившаяся на неё всем весом, провалилась внутрь молельной комнаты. Люди кричали, падали, сбивали друг друга с ног, оставляя на полу снежную грязь и острые осколки. Михаил оказался внутри вместе с ними.
И тут ударил гонг. Огромный, медный, висящий на дальней стене комнаты, он дрогнул и сам собою издал звук — без касания, без малейшего видимого воздействия. Это был не просто удар. Это была звуковая волна невероятной мощи. Но её сила была не в громкости и не в мелодии. Это была мощь проницательности. Она проходила сквозь тело, заставляя внутренности вибрировать в такт. Воздух загустел, и всё вокруг будто дрогнуло от одного только резонанса.
Все, кто был в комнате, вдруг вспорхнули над полом — словно в невесомости. Михаил почувствовал, как его душа отделяется от тела. Он осознал это в тот самый момент, когда увидел себя — настоящего Михаила — парящего над самим собой, лежащим в постели. Его захлестнула волна неземного блаженства, ощущения полного единения всего со всем, всеохватывающей заботы и любви. Но это чувство пугало его. В этой безмерной нежности, в абсолютном принятии он начинал терять себя — своё «я». Его тень, как будто ожив, стала сильнее его души и начала тянуть обратно — в материальный, атомизированный мир, где всё имеет границы, имена и формы. В мир, где есть измеримое и осознающее «я».
Михаил испугался этого чувства растворения — полного слияния с безграничным. Он вздрогнул, словно подхваченный внутренним импульсом, и проснулся. Момент возвращения в тело был кратким, но ощущался долгим: вялотекущий, как медленное течение времени в другой, параллельной реальности. Сознание входило в плоть не сразу, и Михаил, ещё не открыв глаз, знал: он вернулся. Но не весь.
Последующие дни Михаил был наполнен энергией жизни, с удивительным спокойствием и позитивным настроем. Его не покидало ощущение, что что-то сдвинулось. При этом он много думал о смерти — точнее, о страхе смерти. Он вспоминал Мэтью и те мотивы, что толкнули его на создание альтернативной Аллиенты. Словно он пытался создать её как тень прежней — только наоборот. Не чтобы управлять, а чтобы предупредить. Не чтобы контролировать, а чтобы дать шанс. Страх исчезновения, как будто, заставил Мэтью проектировать новую реальность. И теперь, когда Михаил впервые за долгое время почувствовал себя живым, он начал понимать — возможно, именно этот страх и делает человека способным изменить мир.