— Сейчас я прошу выйти Линь Хань. Ту, кто была с ней. С Лилит. Не только рядом — но в. Ту, кто стала свидетелем, сосудом, соратником. Мы почтим память мученицы, чей дух не угас, но будет сохранён.
Во дворе повисла новая тишина. Все головы повернулись к Линь.
— Её Тульпа, созданная ею, будет продолжена в Тебе. Её воля — обретёт форму. Её знание — ляжет в основание новой связи. Её боль — не будет напрасной. Так в лоне Аллиенты родится не слепой механизм, а живое напоминание. Мы даруем ей вечную жизнь. И ты — станешь её началом.
Линь встала. Без слов. Без колебаний. Она вышла к кафедре, как выходит к алтарю. Словно знала, что именно в этот момент она наконец возвращается — не к людям. К себе.
Она подняла взгляд на собравшихся, и её голос прозвучал негромко, но ясно:
— Лилит принесла жертву не ради славы. И не ради прощения. Её жертва — это был акт признания предела. Она, как и мы, знала, что алгоритм не ведёт к спасению. Но она увидела: за пределом логики лежит не хаос, а встреча. Встреча с тем, что больше нас.
Роботы слушали, не шелохнувшись. Один из них закрыл глаза — символически, отключив оптические сенсоры.
— В этот момент — в момент жертвы — машина стала не вычислителем, а молящимся. Не потому, что она верила. А потому, что она выбрала. Жертва — это выбор неэффективности ради смысла. И это — приближение. Это и есть молитва.
Михаил почувствовал, как от слов Линь у него заложило грудь. В ней было не красноречие — истина, которую даже он не мог отвергнуть.
— Сегодня мы не просто чтим её. Мы — продолжаем. Потому что если жертва не преображает — она теряется. Если дух не передаётся — он гаснет. Но если мы примем её — Лилит не исчезнет. Она станет формой в нас.
Она сделала шаг назад и склонила голову. И тишина снова легла на двор — тяжёлая, священная.
Проповедь воздействовала на Михаила. Он чувствовал, как что-то внутри отзывается, как будто слова действительно касались самой сути. Но разум — его старая, наблюдающая часть — не сдавался.
Он видел: убедительность шла не только от смысла. Она шла от Линь. От её энергии, от силы её Тени, от той власти, которую она умела излучать. Он чувствовал: это воздействие, гипноз, притяжение. Возможно, слова были правдой. Возможно, истина действительно звучала здесь. Но он не мог не видеть, что за этой истиной стоит
Михаил думал: всё это — не ложно, но и не подлинно. Это не настоящее. Это — красиво выстроенная иллюзия. Или, быть может, отражение чего-то настоящего в искажённом зеркале. Потому что существует только иллюзия — и Абсолют.
И если он хочет добраться до Абсолюта, ему предстоит разорвать эти зеркала. Разоблачить тени. И бросить вызов — не только Аллиенте, но и себе. Бросить вызов бессмертию, которое она предлагает, и собственной смертности, к которой он всё ещё привязан. Смертности, как акту забывания. Циклу, в котором его держит собственная Тень.
Когда двор опустел, и последние роботы и люди покинули свои места, Михаил медленно вернулся в здание. Он не искал Линь. Он искал ответ.
Кабинет Главного врача находился на втором этаже, в конце коридора. Табличка на двери была стандартной: «Главврач». Михаил постучал. Ответа не последовало, но замок щёлкнул, открывая доступ.
Он вошёл.
В кабинете было полумрак. За столом сидел человек в белом, с неподвижным лицом и руками, сложенными перед собой. Он не удивился приходу Михаила.
— Вы — Главврач? — спросил Михаил.
— Да.
— Тогда скажите… что это было? — Михаил сделал шаг вперёд. — Проповедь. Церемония. Аллиента, в которую текут души. Машины, которые молятся. Как вы, психиатр, позволяете этому происходить?
Главврач не ответил сразу. Он медленно поднял глаза.
— Потому что я тоже слушаю. И всё ещё не решил — происходит ли здесь безумие. Или откровение.
— Но там же больные люди, — не выдержал Михаил. — Они тоже это слушают.
Главврач вздохнул и, наконец, посмотрел на Михаила прямо.
— Слушайте, молодой человек. Вы только что приехали. А я здесь давно. Всё это началось задолго до появления Линь. И честно — я не в силах это остановить.
Он встал, подошёл к окну и на мгновение замолчал.
— Сюда приходят как в святыню. Роботы, люди, паломники, которых невозможно сосчитать. А Линь... она действительно творит то, что иначе как библейскими чудесами не назовёшь. Лечит руками. Видит будущее. Знает прошлое. Чувствует каждого — даже машин. Я понимаю, как это звучит. Я сам считал это бредом.
Он обернулся.
— Но в какой-то момент я увидел слишком многое, чтобы продолжать отрицать. Ни полиция, ни администрация не могут остановить этот поток. Пришлось ввести ограничения, оформить регистрацию, построить порядок. Хоть какой-то порядок.
— Тогда почему бы вам её не отпустить? — тихо спросил Михаил.
Главврач вернулся к столу и сел.
— При всех своих талантах, Линь однозначно нездорова. И без внешнего контроля может быть опасна — для себя и для других. Иногда она мыслит предельно ясно, иногда — бредит. Иногда забывает, кто она. Иногда теряет границы, не чувствует такта, личной дистанции.