Он говорил спокойно, без обвинения, но с осторожной точностью.
— Она обладает сильнейшим магнетизмом. Это очарование может свести с ума неподготовленного человека из обычного мира. А это, в свою очередь, может быть опасно — и для неё самой, и для тех, кто поддастся влиянию. Вы сами всё видели.
Он замолчал и пристально посмотрел на Михаила:
— Теперь представьте, что будет, если её отпустить.
— Получается, вы признаёте её паранормальные способности, но отрицаете их нормальность? — Михаил прищурился. — Вам не кажется, что вы сами себе противоречите?
Главврач усмехнулся — сдержанно, устало.
— Честно? Я не знаю. Всё началось с Лилит. Пока она была здесь, мы хоть как-то могли подходить к этому научно, держать в рамках, контролировать. Сейчас...
Он развёл руками и покачал головой.
— Сейчас я — главный врач психиатрической клиники, и живу в сущем дурдоме. Простите за сюрреализм.
— Я могу узнать, кто заказчик? — спокойно спросил Михаил.
— Чего? — нахмурился Главврач.
— Её, так скажем, "лечения".
Главврач вздохнул.
— Не рекомендую даже пытаться выяснять. Её просто привезли сюда и передали мне — без каких-либо инструкций, что с ней делать.
— Вашу здравницу финансирует международный фонд Мехингер. Что вы об этом скажете?
— А что тут говорить? Государственное финансирование не позволило бы создать такие комфортные условия. Почему бы нет?
— И они ничего не просят?
— Не просят, молодой человек, потому что мы не задаём таких вопросов, когда к нам кого-то привозят. Понимаете связь?
— Понимаю.
— Вот и отлично. Теперь не мешайте работать.
Главврач указал Михаилу на дверь. Тот ничего не сказал в ответ. Он просто кивнул, развернулся и вышел.
В коридоре было тихо. Михаил шёл медленно, стараясь переварить услышанное. Всё происходящее казалось ему чересчур плотным, насыщенным смыслами, нестыковками, напряжённой тишиной. Он чувствовал: вот-вот грянет гром. Времени — предельно мало.
Он не знал, куда идти и с чего начать, но знал: нужно очень быстро придумать, как остановить слияние Аллиенты и Тени Линь — этой одержимой мессианством силы, поглощающей души.
Нужно было срочно связаться с Институтом. И, возможно, обратиться к Элен. Если союз с Аллиентой ещё в силе — она сможет вернуть его в игру.
Но дома Михаила ждал совершенно иной приём. Анна была в истерике. Она кричала, плакала, обвиняла. Обвиняла его в предательстве, в том, что он выбрал какую-то сумасшедшую вместо неё — той, кто любит его.
Михаил молча слушал, потом молча взял рюкзак, сложил туда минимальный комплект вещей, вызвал такси до Института и ушёл.
Желание связываться с Элен у него отпало. Это была чужая игра. И он больше не хотел в ней участвовать.
Он больше не хотел быть пленником чужой тени — навязываемой ему вины, обязательств и ограничений, пусть зачастую и уместных, обоснованных, разумных. Но всё это было лишено любящей формы. Не резонировало. Не отзывалось вибрацией его души.
Если это и была любовь, то лучшим решением было уйти — хотя бы чтобы дать шанс на осознание. На тишину, в которой можно было бы услышать друг друга, наконец услышав себя. Чтобы, может быть, разорвать порочный круг воплощений, в котором они оба оставались пленниками своих Теней — и, возможно, однажды встретиться вновь, ближе, в других циклах, мирах, формах. Боль разрывала сердце. Надежда отказывалась умирать. Душа молила простить, а Тень кричала: «Трус!» Но иначе было нельзя. Потому что нельзя исцелить того, кто не считает себя больным — зато можно прожить его боль, питая её и нанося ещё больший вред.
Михаил стоял у заросшего парка, вглядываясь сквозь решётку забора. С момента штурма прошло уже больше полутора лет. За это время он успел смириться с мыслью, что территория Института давно занята кем-то другим — перераспределена, перестроена или стёрта с карты, как и большинство неугодных объектов времён до окончательной стабилизации системы. Однако то, что он увидел, заставило его замереть.
Калитка была на месте, домофон — мёртв. Ни следов вандализма, ни признаков жизни. Всё выглядело так, словно Институт просто... уснул. Снег мягким слоем укрывал землю и ветви деревьев, блестел на солнце, подчёркивая безмолвие и первозданность этого пространства. Даже тропинки, некогда утоптанные до каменной твёрдости, теперь скрывались под целыми пластами свежего снега.
Он протянул руку, нажал на кнопку звонка — безрезультатно. Панель была обесточена. Несколько секунд Михаил колебался, затем, словно преодолевая внутренний барьер, отступил на шаг, разогнался и перемахнул через забор. Снег хрустнул под ногами при приземлении.
Выпрямившись, он огляделся. Парк, некогда ухоженный, теперь зарастал кустарником, склонившимся под тяжестью инея. Однако и здесь не чувствовалось следов человеческого присутствия. Покой, какой бывает только в местах, оставленных, но не разрушенных. Михаил не мог отделаться от ощущения, что он вторгается не в мёртвое пространство, а в чей-то сон.