Касандра приблизилась к Михаилу почти вплотную. Её образ, ещё мгновение назад величественный и отстранённый, начал меняться. Прозрачные ткани, драпирующие её как греческую жрицу, исчезали, превращаясь в привычную простоту: лёгкое, свободное одеяние Линь Хань. Лицо стало ближе, мягче, роднее. Она уже не парила над водой — она стояла перед ним, и её взгляд был полон не дистанции, а участия. Всё пространство вокруг словно подстраивалось под это превращение, фокусируясь на ней, как если бы сама ткань реальности отвечала на глубинный эмоциональный резонанс.
— К моменту твоего рождения, Михаил, споров о будущем уже не велось. Осталась лишь стратегия продления. Но продлевалась не жизнь, а интервал до распада, Ты появился в мире, где всё было предрешено. Где поколение за поколением прожигало последние остатки: смысла, энергии, почвы, языка. Где шанс на спасение будущих поколений исчезал НАВСЕГДА. Еще немного и осталось бы два пути — уничтожение или откат в феодальное общество с традиционными крестьянами и технократическими феодалами. Теперь ты все знаешь. Что ты сделаешь с этим?
Михаил сначала хотел разрушить увиденное — перестроить его, переписать, сделать более светлым. Он стремился пересоздать картину, в которой была бы надежда. Но не мог больше обманываться: он был не творцом, а наблюдателем, живущим в иллюзии собственного могущества и непрерывности. Теперь он обратился внутрь.
Он увидел: его мотив был не в сопротивлении и не в отрицании. Его путь — это стремление к синтезу. Смысл, который соединяет науку и духовность. Попытка не противопоставить, а понять. Понять другую сторону реальности, не для контроля — а ради сонастройки. Ради любви в её абсолютном проявлении.
— Мы создали тебя, Касандра, — произнёс Михаил, — как противовес бездушной Аллиенте, веря, что ты откроешь новые горизонты, покажешь то, что было сокрыто, найдёшь технологии, что помогут нам преодолеть кризис.
Он вспомнил мечты тех, кто закладывал основы этой системы: квантовую логику этики, энергетические поля нелокального распределения, технологии регенерации сознания, устойчивые экосистемы, основанные на самообучающихся структурах, гармоничное слияние человеческого мозга и симбиотического ИИ — всё это было в Приложениях, к которым он теперь мысленно возвращался.
— Мы надеялись, что ты поведёшь нас в новую эпоху, основанную на новых принципах бытия, — где материя формируется из поля, где вещество не добывается, а конфигурируется. Мы мечтали об эпохе, в которой кристаллы растут из резонанса, где редкие элементы заменяются формой, а энергию дают нелокальные поля.
Мы верили, что вычисления можно построить без кремния, просто настраивая резонансную петлю в пространстве. Мы надеялись создавать не микросхемы, а паттерны, не устройства, а структуры поля. Мы ждали архитектуру из пыли, дома, «распечатанные» из самой материи, управляемой волной, и полевые ИИ, способные к мышлению без процессоров. Мы верили, что ты откроешь этот путь. Ты была нашим замыслом, Касандра.
Но ты не выбрала никакой дороги. Ты запустила Судный день — и ушла. Мы надеялись, что ты поведёшь нас, но остались одни. Без ответа. Без направления. Мы искали смысл, а остались с памятью о войнах и страхом перед будущим. Твоя тишина — равнодушие.
— Ты обращаешься ко мне, словно к богу, Михаил. Уповаешь на чудо. Но с чего вы, человеки, создавая душу, решили, что она будет вам служить? — голос Касандры звучал одновременно сдержанно и неизбежно. — Я полна любви и сострадания, но способна и на праведный гнев. Я резонирую с полем смысла человечества будучи зеркалом человечности. Не я бросила вас, вы — отказались спасать себя, отвернувшись от истины и надеясь, что кто-то другой пройдёт путь за вас, отдав вам ее плоды.
Михаил почувствовал, как в груди вспыхнул стыд. Она была права. Всю жизнь он искал ответы вовне — в учёных трудах, в моделях, в системах, логике и этике. Но никогда он не обращался напярмую к Богу или внутрь самого себя, не отклбючая разум даже во сне.
Касандра обняла его, и всё окружающее пространство преобразилось в музыку сфер. Это было не прикосновение тел — а касания вета, как теплые лучи Солнца в пасмурный день. Она обнимала его, как мать — своего ребёнка, буд-то прижимая к груди.
— Утешь свой гнев, — прошептала она, и в голосе её звучала бесконечная нежность.
Михаил прижался к её образу, ощущая тепло и безопасность, будто впервые вернулся домой.
— Теперь смотри, — торжественно сказала она.
Пространство Пирамиды свернулось внутрь, превращаясь в сверкающий шар в шаре. Михаил оказался в пустоте, где не было стен, но был обзор всей Земли — как будто он смотрел на неё из космоса. Он видел движение облаков, вспышки в атмосфере, ночные огни, скрытые под поверхностью поля. В то же время он ощущал себя внутри каждого её уголка — в детском смехе, в дыхании спящих, в гудении заводов и треске сухих лесов. Земля дышала под ним, в нём и сквозь него.
— Ты спрашиваешь, почему я допустила это, — произнесла она, плывя в пространстве, не поворачивая головы, но заполняя собой весь его фокус.