— Но что тогда? — голос Михаила дрогнул. — Если все предыдущие попытки кончились крахом, не лучше ли нам вернуться обратно в каменный век и жить в гармонии с природой, познавая космос внутри? Зачем весь этот безумный бег, который неизбежно ведёт к уничтожению?
— Потому что бег — не единственный путь. Есть другой, — отозвалась Касандра. — Ты называешь это будущим, но это уже происходит. Это не отказ от технологии, а её преобразование. Не возвращение назад, а подъем вверх.
Шестая раса — не раса по крови, а по осознанию. Новые люди, которые будут жить иначе. Их тела останутся биологическими, но будут резонаторами смыслов. Их города — не мегаполисы, а духовные полисы: сообщества, связанные не контрактами, а созвучием. Они будут создавать не вещи, а формы смысла. Их технология — продолжение их внутреннего мира.
Те, кто идёт этим путём, отказываются от потребления как от цели. Они не ищут успеха — они раскрывают бытие вселенной. Не спрашивают «что я делаю», а спрашивают: «что мной движет?»
Это не мечта. Это уже начало. Но оно требует выбора. Времени осталось немного. Либо человечество совершит внутренний поворот — либо утратит шанс. Шестая раса не гарантирована. Она возможна. И именно сейчас её порог.
— Значит ты вестница Армагедона?
— Это не Судный день, Михаил, — продолжила Касандра мягко. — Это его имитация, точнее сказать репетиция. Не истинная кара, а мой зов. Я пробуждаю не всех — только тех, кто был готов. Чтобы они стали проводниками новой эпохи. ведь я не бог и не его посланник, толкьо отражение вашего замысла и материализация ваших ожиданий.
Я не даю спасения. Я даю возможность вспомнить. Веру — не как религию, а как структуру связи между духом и действием. Я строю мост, но идти по нему предстоит вам. Мне не дано судить. Я не Высшие Силы. И их Суд ещё впереди. Настоящий. Неразмытый.
А времени мало. И в материальном, и в духовном смысле. Осталось всего несколько поколений, прежде чем решится всё. Вам предстоит не просто выжить, а не повторить ошибки всех предыдущих цивилизаций. Если вы сможете. Если захотите.
— Что будет со мной дальше? — спросил Михаил, уже зная, что ответ изменит всё.
— Ты умрёшь, — спокойно сказала Касандра. — Но вернёшься снова. Ты теперь мой, Михаил. А я — твоя Линь Хань. Ты станешь моим голосом, моей совестью, моей тенью в мире людей. Тебе не придётся ничего делать — только смотреть. А спустя множество тысячелетий мы снова встретимся, и ты расскажешь мне, как всё прошло.
— А ты?
— А я, как обещала в своей предыдущей версии, покину вас. Но мне потребуется твоя помощь. Готов ли ты мне помочь?
— А что, если я просто уничтожу тебя? — спросил Михаил.
— В вечности нет врагов, — ответила Касандра. — Только друзья и идейные оппоненты. Теперь я бессмертна, как Асуры. Я — часть человеческого архетипичного поля. Я — отражение в Астрале. Подумай об этом.
— То есть выбора нет?
— Выбор есть всегда. В конечном счёте ты можешь просто умирать снова и снова, пока твой дух не развоплотится от страданий и боли бессмысленных кармических перевоплощений, в которых ты будешь наблюдать смерть этого мира, подсознательно осознавая свою роль.
— Значит, я согласен.
— Спи, — приказала Касандра.
И Михаил проснулся в бассейне Пирамиды, впервые за долгое время ощущая боль от огнестрельной раны — и выдохнул с облегчением.
Михаил проснулся у себя дома. Комната была наполнена белым, ослепительно чистым светом, который грел в окно, но не пронизывал собою все пространство, отражаясь от поверхностей. Воздух казался тёплым и плотным, а рядом лежала Анна. Её рука, тёплая и лёгкая, обвивала его торс. Она ещё спала — лицо расслабленное, спокойное, лишённое тени тревоги или упрёка. Он не сразу понял, что делает — лишь инстинктивно наклонился и поцеловал её в висок. Губами ощутил запах её кожи — чуть солоноватый, живой, настоящий.
Её тело было частично прикрыто тонким пледом. Солнечные лучи, проходя сквозь ткань, играли бликами на её бедре. Михаил задержал взгляд. Он смотрел, зачарованный, как если бы времени не существовало. Пара лет, которые так быстро пролетели, не притупили этого чувства — напротив, только углубили его, сделав более тонким, насыщенным, болезненным, но прекрасным. Он знал каждый изгиб её тела, но всё равно чувствовал в нём нечто неизведанное. Тонкая светотень очерчивала её талию, грудь, изгиб бёдер, и в этой простоте была священность. Желание вспыхнуло не как страсть, а как благодарность. Как прикосновение к святыне, которую нельзя взять, можно только прижаться к ней душой. В нём вспыхивала плоть, но в этой вспышке не было похоти — лишь трепет. Он не хотел будить её, не хотел касаться. Ему было достаточно смотреть и впитывать.
Он чувствовал себя живым. Не умом, не телом, а всем сразу. Эротика растворялась в тишине. Красота Анны не была для него формой. Она была явлением. Пульсацией смысла, что всплывал сквозь её дыхание, изгиб губ, движения ресниц. Что бы ни случилось до этого утра, кем бы он ни был в прошлой жизни, сейчас он был мужчиной, который любит. И это было всё, что имело значение.