…Минька велел занести факел, а то стемнело уж.
Усевшись, достал из Степановой корзины яйцо.
С хрустом раздавил в беспалой руке. Наскоро очистил, скидывая скорлупу на пол. Всунул яйцо целиком в рот, смял, пучеглазясь.
– Оголодал, – пояснил, жуя.
Желток налип к зубам. Долго возил языком по дёснам – и всё поглядывал на Степана, будто готовясь сказывать сказку.
Снова порыл в корзине, ища, чего б не брезгливо было съесть.
Заревел верблюд во дворе.
Минька по-звериному вытянул голову, вслушиваясь.
– Мнится мне, иль досель слышно, как казаки вопят на колах? – спросил, досадливо моргая.
Степана захлёстывала такая злоба, что зудела и чесалась грудь.
– Всё забываю спытать, Стёпка… Давно ж не был на Руси… – встрепенулся Минька. – Казаки нынче курят кальян?.. Ты сам не хошь?.. На завтра распоряжусь? Тут есть светёлка неподалёку. Усядемся и всё рассудим… Давно уж сроки вышли, Стёпка. Послезавтра, чаю, вертается, да продлит Аллах дни его, Зульфикар-паша… – Минька перешёл на шёпот. – Как было. Ты всё не расспросишь, а зря, Стёпка… У нур-эн-дина в неделю помер толмач, застудил утробу, опух, и… Тоже был из русаков, боярский сын, башковитый. И стамбульский, и ногайский, и калмыцкий, и черкесский, и ляшский – все наречия ведал, навродь тя… И латынь ко всему. Как в одну башку столь всего понапихать – мне, Стёпка, невдомёк. А как он помер, с дюжину толмачей мы глядели, выбирая. Нур-эн-дин, слава ему, который день осержен без доброго толмача. Какие нашлись, всяк ведает другое-третье наречие, балякает так-сяк, а нам бы надо, как и допрежь – один доверенный. А такого всё нету. Да и те, что сыскались, – изначала наврут, что владеют наречьем, а как надобе балякать – едва языком ворочают, в словах блукают… В Кафу мы направили посыльных. Всех кафских жидов рыскать принудили на невольницком базаре. А и там, какой желанен, не сыскался… А ты уж тут.
Степан даже не дышал от бешенства.
– Медвежью шкуру прислал ногайский мирза. Велеть тебе занести? – предложил Минька. – Дожди пойдут скоро: выстудишься, тоже подохнешь. Тут лужи натекают такие, что невольники сидя спят, как куры, по всем темницам… Сидючи, проснёшься – а когти в ледке примерзли, как у курицы, – Минька беззвучно засмеялся, и снова полез в корзину, словно от смеха ему сразу хотелось жрать.
Степан дотянулся левой рукой и, перенеся корзину через себя, поставил с другой стороны.
– Ой, Стёпка… – будто не заметив, что корзину унесли, воскликнул Минька. – А чего у тя выпало тут… из-под затылка, вон… Никак, иконка? Откель?.. Не то сам малюешь?
Минька потянулся к Спасу.
Степан крепко хлопнул, как по мухе, Миньку по руке. Тот не удивился, а будто ждал – вмиг, тяжёлый, как плаха, оказался у Степана на груди. Жирной ногой прижал Степанову руку, другим коленом, умеючи, давил в подбородок…
…Степан отчётливо почуял, что у Миньки не хватает на душащей его руке двух пальцев, оттого стало ещё омерзительней: будто душил его и не человек вовсе, а преисподний урод…
«…а и задушит ведь…» – догадался Степан.
…уперевшись на лопатки, исхитрился вывернуться, помогая здоровой ногой, – но сделал себе ещё хуже: то он лежал теменем к стене и была надежда высвободить правую руку, а теперь, прокрутив себя по кругу, оказался у стены, почти в упор, боком.
Минька, круто пахну́в мочой, ловко пересел заново, теперь уже всей горячей задницей на грудь, сминая по-медвежьи сильной лапою Степану лицо, с хрустом – как только что яйцо чистил – сдирая кожу со щёк.
Коротко крякнув, перекинул твёрдое, как мельничный жернов, колено Степану на шею: видно, всерьёз решив его загубить.
Громко, словно сучья под колесом, захрустели позвонки.
Степан тонко засипел, будто воздух попадал к нему теперь чрез неразличимый прокол величиной с иглу.
Насколько сумел, задрал ломаную свою ногу и ударил что есть силы деревянным крепежом о стену. И тут же ещё раз!..
Деревяшка с третьего удара обломилась. Степан зацепил огрызок плашки пальцами прижатой к стене руки; втянул её в ладонь, сжал покрепче – и, толкнувшись всем телом, лопатками, совсем чуть-чуть сдвинул себя вбок – так, чтоб хватило места выпростать руку.
…и с беспощадного замаха засадил, почти воткнул ту палку Миньке за ухо…
…сразу хлынула чужая кровь на лицо: как из пробитого кувшина, много…
Руки Миньки так и оставались вжаты ему в глаза, в лоб, но больше не давили, а как бы держались за него.
Степан ещё раз ткнул со всей злобы ему палкой в затылок и, наконец, клокоча всеми внутренностями, вздохнул.
Сдирая разлапистые руки с пылающей от боли головы, свалил Миньку на бок.
Нижней губой тот рыбьим беззвучным движением словно бы ловил себя за ус; возил рукой по затылку, по шее, ища, где же ему так больно.
Войско Семёна Романовича Пожарского добралось к середине июня, на святого Устина.
Накалилось всё вокруг так, что даже глядеть на людей и лошадей, оказавшихся посреди банного чада, было томительно. Обозы их троились в глазах: то квашнёй расползаясь, словно раздавленные солнцем, то вовсе пропадая в пыльных тягучих тучах.
И одежды их, и пушки, и хоругви – всё было в цвет пыли.
