Тишины на стану не было и в ночи: в одном месте пели, в другом дрались. Невесть откуда объявлялись девки с тулумбасами. Начинались плясы-балясы; только скоморохов и не хватало.
Держать совет Кондырев теперь ездил со своими полковниками в черкасский городок, до войсковой избы. Хоть с час не глядеть на войско своё.
Казаки выставляли воеводе на стол сладкое питьё в кувшинах, чашки с изюмом, разными лущёными орехами и зитинами. Кондырев мрачно косился на угощенья: как птицу потчевали.
Потом, забывшись, брал понемногу изюм, жевал.
…кивнул своему человеку, и тот разложил на столе потёртую и заляпанную, но дивную бумагу: рисованную карту Крыма. Переставили на стол два пятисвечника. Казачья старшина в удивлении сгрудилась вокруг, угадывая понемногу:
– А крымска земля-то – с рыбой схожа…
– Пасть раскрыла!
– Тут Перекоп, значит…
– А тут Керчь, и здесь мы ходим морем… узко где.
– А здесь Кафа…
– …а желал бы я знать, атаманы-казаки, – сказал Кондырев, когда старшина расселась, продолжая, впрочем, смотреть, каждый со своей стороны, на карту, – в каких краях крымской земли вы бывали уже на поисках, чего там видали, как на рать ходили. И какие грады в крымской, и в султанских прочих землях имали… Павел, тебе челом бью, – пошутил, без улыбки, Ждан.
Атаман Чесночихин скосился на карту, пожевал губами и, усмехнувшись, признал:
– Казак в голове всё носит, а в голове ж всё по-особому уложено: так, да вроде не так. Сотворить бы нам подобную, Ждан Иванович?
– Будет вам карта, атаман, – пообещал Кондырев; с Чесночихиным они сошлись.
– Тогда скажу так, – и Чесночихин на всякий случай от карты отвернулся, а Кондырев, напротив, придвинул её к себе, для чего казаки поспешно подняли чашки. – Помимо крымских городков… На Царьград ходили с черкасами, посады царьградские жгли, и всех в городе держали во страхе по нескольку дён. Разоряли гавани в Килии, Измаиле и Варне… Вглыбь крымской земли ходили многократно. Пришли раз к граду Карасу-Базар, забрали с боем. Премногому полону волю дали там, и свои корысти поимали.
Кондырев, водя пальцам по карте, и шевеля губами, нашёл Карасу-Базар.
– О том же годе ходили с черкасами на Балыклейские места… – продолжал Чесночихин.
– А сие… сие на карте Балаклава, – упёрся посиневшим ногтем в бумагу Кондырев.
– Она. Под нижней губой у рыбы… – согласился Чесночихин. – А черкасы ране, за пять лет до того похода, Балаклаву ту брали приступом, а мы в тот раз не стали, оттого что и так похватили себе ясыря.
С каждой минутой Кондырев заметно воодушевлялся: раз казаки могли творить такое на всех концах крымской земли и за её пределами – отчего б и ему не смочь.
– …в лето следующее, с черкасами соединившись, ходили мы на Керчь, – говорил, глядя куда-то вовнутрь себя, Чесночихин, – но имать её не смогли, и в отместку пограбили крымские юрты и взяли с боем немалое селение басурманское прозванием Инебала…
– Тут нету, – сказал Кондырев, шурша бумагою, с присипываньем дыша в нос, будто поднимался в гору.
– …посады же и малые селения по всем крымским берегам имали и мы, и черкасы, многократно, и многие жгли, и с моря крымскую землю ведаем всю. До Козлова доходили не раз, и там билися.
– Козлов… то Гезлёв-город… – догадался, двигая картой и глядя в неё как в раскрытый сундук с богатствами, Ждан.
– …четыре лета тому, как Осип Колуженин со товарищи пожёг много деревень опять же под Керчью. И в год прошлый, весною, наши казачки под Керчью были… – продолжал перечислять Чесночихин, – А вот конными походами не ходили мы в крымски земли, и о лутчих шляхах да сакмах надо выспрашивать вожей. В Крыму не только поля да пустоши – там и горы. Тут бы с черкесами держать совет, им в горах иной раз способней, чем на поле…
Кондырев поднял от карты тяжёлые глаза и степенно пояснил:
– О прошлом годе князья Большой и Малой Кабарды шертовали великому государю нашему Алексею Михайловичу, и теперь мы с ними в мире, и на способствование их надеемся.
Старшина переглянулась.
– Шерть – доброе дело, – сказал Чесночихин. – Да она такая: нынче – шерть, а на завтрева погладили тебя против шерсти – и нету шерти.
Кондырев догадался:
– Помню, атаманы-казаки, про ваши осады, помню… – сказал. – Договорное дело – долгое. Дикой народ – какой с него спрос.
Чесночихин, скосившись на Корнилу Ходнева, заметил:
– Средь войска донского есть и черкесы. Не дичей всех иных.
Кондырев согласно кивнул: не спорю, казаки, не спорю.
– А поделитесь, атаманы, – спросил, уводя разговор дальше, – за наш поход: как вам видится исполненье воли государевой. Затем и я открою, как мыслю. Так совместно и порешим.
– Изначала согнать ногайские улусы, – сказал Чесночихин. – Дабы сзади на нас не вдарили те ногаи. Тогда и приступать к Перекопу. Стругов у нас на всё войско нет. Дали наказ перегнать с верховых городков сколь поспеем – и всё равно не достанет. Идти придётся и конной, и плавной ратью. Так оно, даст бог, и к лутчему… Однако ж без Пожарского – никак. Малые силы у нас на такие походы.
Ждан Кондырев, слушая Чесночихина, внимательно вглядывался в карту, гоняя изюмную крошку с зуба на зуб.
