Как мельница, солнце нагоняло нового жара. Облака казались раскалёнными до белизны, а синее небесное марево – не прозрачным, а густым, как вскипячённый свинец. Степь же была жёлто-бурой, недвижимой.
Сквозь ту жару вёл Пожарский четыре тысячи астраханского ополчения и тысячу двести черкесов князя Муцала Черкесского.
– Теперь их кормить-потчевать? – ругался на валах Трифон Вяткин. – Все поиски просидим, пока расположатся да остынут в Доне!
На валах стоял Чесночихин, слушал.
– Атаман, как пойдёшь к воеводам, передай: казаки озлились! Ноне последний день казачьего терпенья был! – кричал Дронов; с лица его брызгал пот, волосы на башке свалялись. – А не передашь им – на кругу Осипа в обрат атаманом прокричим, так и знай! А то было у нас Войско Донское – а нынче мы постирухи московские!..
Никто из стоявших на валах казаков Дронову не перечил: молчали, и то молчанье было как стена за словами его.
В ночи атаман Павел Чесночихин с войсковым дьяком прибыли в русский стан. Дымящие костры выхватывали звероватые, усталые рожи. Проехали сквозь тучи комарья, домогавшего людей и лошадей, к ждановскому шатру.
…внутри раскачивались языки свечей. Стол накрыт не был.
Семён Пожарский оказался молодым, ражим, в полтора обхвата, густобровым, с курчавой бородой. Сидел боком к вошедшим в расстёгнутом кафтане, вытянув ноги в жёлтых сапогах со шпорами. На коленях расстелил кондыревскую карту.
Кондырев стоял у него за спиной. Завидев казаков, кивнул: садитесь, атаманы.
Казаки остались стоять; вышло неловко.
– Милости просим завтра на круг, князь! – сняв обоими руками шапку, с поклоном сказал войсковой дьяк. – Ждали вас гораздо! Завтра круг решит, когда войску идти сполнять волю государеву!
Пожарский задрал голову, посмотрев на Кондырева с нарочитым удивлением.
Кондырев чуть подсморщил губы: да, князь, такие нынче у нас соратники – круг у них решает дела государевы…
Ни на кого не глядя, Пожарский проговорил внятно:
– Моим людям нужда в дне. Но, возможно, и в трёх днях роздыха.
Чесночихин, рассерженный, что князь не поднялся, спросил:
– Так пока шли – не отдохнули?
Пожарский, замечательно скоро пойдя красными пятнами, растаращил наглые глаза, скосив голову, осмотрел снизу доверху Чесночихина и снова, криво ухмыляясь, перевёл взгляд на Кондырева.
Тот опять понимающе сыграл лицом: вот так, князь! а мне, думаешь, с ними легко, с разбойниками?
– Помилуйте, атаманы, что не смог подняться, – ногу на походе подвернул, – сказал князь, досадуя и на казаков, и на себя, что встреча ознаменовалась ссорой.
Свернув карту, перекинул за плечо на стол.
– Выспитесь ночь, к утру полепшеет, князь! – с поклоном сказал войсковой дьяк, и повторил приглашенье на круг.
– …Не то казаки сами всё решат, – не приняв или не поверив в княжеское объяснение, сказал Чесночихин. – Без вашей милости, бояре. Негоже получится. И нам будет совестно, и вам тоскливо.
В шатре стало тихо.
Над шатром гудели комариные облака.
Где-то пронзительно засвистели.
– Прогони их, Ждан… – попросил Пожарский устало.
Вечер был тягостный.
Конным, в свете факелов, Пожарский доехал к самому Дону.
Сладостно порыкивая, громко хлопая себя по белому телу, искупался.
Заметно хромая, вылез.
Принял на плечи большое шёлковое покрывало. Позволил себя отереть служкам, громко сморкаясь при том в ноги.
Вернулся к стану в кафтане на голое тело.
Заходя в шатёр Ждана, ударил себя по щеке и оглядел сырую ладонь в кровавых пятнах.
Теперь стол накрыли.
Пожарский, поискав, выхватил баранью кость пожирней, впился зубами; на мокрую бороду брызнул жир.
– Сам всё видел, князь, сам всё видишь… – заговорил Ждан. – Войско моё на треть разбежалось, на треть лежит больное. И с твоим будет то ж. Тянуть нельзя. Можно, князь, осердиться на казаков и пойти в Крым без них, да тебе ль не знать: наши с тобой воинники – казакам не чета. Навоюют они нам с тобой такую беду, что из Крыма придётся, прости Господи, бежать.
– Что ты такое несёшь, Жданушко, – лениво вставил слово поперёк Пожарский, не переставая жевать, хотя видно было, что и сам знает: перечить тут нечему.
– Ногаи и крымские люди на Русию ходят по три раза в год, – упрямо продолжал выговаривать много раз обдуманное Кондырев. – Они каждую сакму наизусть помнят, все переходы, все перелазы. Ведают, где утаиться и откуда первослепо появиться. А наши воинники крымской земли досель в глаза не видали. Одно пораженье нам – и всё перепутается, войско рассыплется, позор будет… Нельзя без казаков, Семён… Осип, прозваньем Колуженин, бывший атаман их, как мы пришли сюда, переча мне, свёл своих казаков к Азову. Четыре ночи их не было – вернулись все живые, а сами погромили великий караван, шедший с Крыма до Азова, дувана привезли – полны струги, полона множество. Мои воинники от зависти волками воют. А суметь ли им так же, моим-то?
Пожарский безжалостно к своим зубам хрустел костью и сплёвывал в поднос, положенный на колени. Крутил, глотая, головой. Тут же брался за новую кость. Баранину не закусывал ни лепёшками, ни зеленью.
