– Не к Азову, Осип! А на Азов – воевать город! – указывал снизу Дронов. – И дружкам твоим боярам передай нашу волю: пусть сбирают за нами войско своё! А то мы их сгоним со стану, дармоедов!
– Так, Яшка! Верно!
– Боярам моё слово не указ, казаки! – отвечал Осип. – А сам я собран давно.
– Ждём тебя на круг, Осип! – зло велел Кочнев.
– Слухайте круг, атаманы! – кричали ему из толпы. – А то другим атаманить придёт черёд!
– На круг, так на круг, – сказал Осип.
…он вернулся в курень, оставив дверь раскрытой.
Жена пропала в окошке. Задёрнулись, одна за другой, занавески.
…полетели по городку вестовые: созывать круг.
Самые говорливые никак не расходились, тем более, что до майдана отсюда было пройти близко – три землянки миновать да два куреня.
Потянули из ближайшего колодца ведро: наорались до сипоты, да и не спали, а уж сколько выпили за ночь!..
Окунали по очереди горячие лица в студёную воду. Зачёрпывали из ведра шишковатыми, окаменелыми до черноты руками, шумно умывались. Снова оттуда же пили. Никто друг другом не гребовал.
– …Аку-у-уля!.. а вы пошто всё, как молодики, тут стоитя? – заметил братьев Разиных Аляной. – …нынче все прежние круги отменилися. Старики ж, не слыхали разве, велели всем заявляться на круг, и тумам тож!..
Братья переглянулись.
Степан, не сдержав радости, засмеялся.
Русский стан затих. Опасались, что казаки пойдут не в Азов, а к ним.
У воеводовых шатров выставили втрое больший стрелецкий наряд. Подтащили туда ж четыре малых пушечки.
К берегу русские воинники не выходили вовсе. На ловлю рыбную и гульбу никого со стану не выпустили.
…в разгар круга со стана вернулись казачьи вестовые.
– …боярин Кондырев матерно погнал наше казацкое посольство! – оповещал дьяк. – Слушать наших речей не пожелал! Ушёл к себе в шатёр! Князь же Пожарский сказал нам, что государеву слову не вправе идти поперёк, однако ж и совестить не стал нас!..
– И тебя Бог простит, князь! – скалясь, орали казаки.
– Однако ж, прознав о том, что мы идём походом, многие астраханские стрельцы сбираются с нами! – продолжал вестовой. – И вольные люди кондыревские просятся до нас. Молят славное казачество принять их!
Казаки радовались, как во хмелю. От каждого шёл банный дух. Улыбки были маслены. Хорохорились:
– Пусть попомнят воеводы волю казацкую!
– Казака не запрячь болярину!
– Пришли с войском, в Москву налегке возвернутся!
…гогот раскатывался то в одной стороне, то в другой.
Иван со Степаном молча озирались, хотя подмывало кричать да яриться.
Атаман Чесночихин, сняв шапку, невозмутимый, выспрашивал:
– Берём ли стрельцов астраханских и вольных людей, браты-казаки? Делим ли на них отныне государево жалованье? Дуваним ли с ними, как с братами-казаками, всё добытое?
– Берём, Павел!
– Делим!
– Дуваним!
– Под Азовом оказачатся все!
Солнце светило нещадным прямым светом.
Багровели щёки, уши. С бровей и бород текло.
…всё шло споро, с разгона, как с горки.
Ни Чесночихин, ни Колуженин, ни иная старшина не перечили кругу ни в чём.
У Степана сабля была черкесская – Корнила, крёстный, подарил. У Ивана – османская булатная, отец принёс с Азова.
Турецкие сабли ценились дороже черкесских, оттого что первые надо было добывать. Османские купцы не торговали своим оружьем, черкесские ж всегда были на торгу. Но сабля крёстного была дюже добра, Степан с ней сладился.
Иван носил саблю по-турецки – за поясом; клинок у него всегда был чуть обнажён. Степан же носил по-персидски: на кожаном ремешке.
…на столе остывали варёная курятина и куриная похлёбка, наполняя весь курень зазывным, мягким духом.
Степан уселся за стол, но есть не мог. Глядел то на Матрёну, суетившуюся у печи, то на тонкошеего Якушку.
В душе его плыли звоны.
Иван, проходя мимо, ухватил кусок варёной курицы, впихнул, задрав подбородок, в рот.
Степан подмигнул Якушке и пошёл вослед за братом из куреня.
…от обилия звёзд защекотило в глазах.
У ворот Мевлюдка держал за узды двух светло-рыжих белоногих кобылиц.
Иван, спускаясь по лестнице, дожёвывал, и мычал то ли молитву, то ли побаску. Дважды останавливался: как чего забыл. Степан утыкался в его спину, молча дожидаясь.
В курень старший брат возвращаться не стал.
Выезжая, Иван крикнул Мевлюду на завтра отдать стухшую рыбу из ледника курям.
…на бестревожный звук голосов выехали к майданной площади. Сладко пахло сыростью, хотя дождя нынче не было. Трещали многие факелы.
Казаки негромко переговаривались, изредка, будто не желая разбудить кого-то, смеялись.
Поодаль стояли матери, жёны, дочери. Огненные языки выхватывали их тревожные лица.
…в кисельном, густом воздухе Степан выглядел среди казачек Грину. Показалось: смотрит на него.
Устиньи не было. Все знали: который день, впав в распутство, ночует Устинья на русском стану.
Бабка Черноярца вела проулком деда Лариона. Завидев казаков, он её отпихнул, пошёл, вгоняя ясеневый посох в песок, сам. Бабка семенила рядом и поминутно придерживала его за рукав.
К старшему внуку – молитвеннику и постнику Ивану Черноярцу – дед не подходил, встав, как гусь, одиноко, с краю казачьей толпы. Поводил носом, считая казаков и оглядывая их снаряженье.
