– Так незамужняя ж, – ответила она, сжимая будто замерзающие ладони; на левом безымянном персте теснились впритык два золотых кольца.
– Сука! – не стерпел Степан, и одной стремительной пощёчиной сшиб её наземь.
В горнице снова разливисто захохотали.
Удивлённая тем, что не пойми с чего рухнула, Устинья уселась. Челоух её слетел.
На Степана не смотрела, и там, где ударил, – не касалась.
– А как гладил… – сказала, наконец. – Казак стал.
– За что гладил, за то и бью, – ответил, желая ударить ещё.
– Бей, Стёпа, я обвыклая, – сказала, подняв глаза. – Полепшело даже, столько не бита. Хоть и совсем забей.
– К чему явилась? – снова спросил Степан, едва сдерживая себя, чтоб не броситься на неё, топча.
Правую руку, сжав в кулак, держал перед собой, словно готовясь забить Устинью в землю.
– Разве ж я прокажённая, Стёпа?.. За солью зашла к Ефросинье, подружаечке.
Показалось, что над самой головой запел брат Иван.
Степан невольно задрал голову.
– А чего одна пришла? Ждана привела б. Князюшку Пожарского…
Поддел носком красного сапога пыльный пук соломы, слипшийся в курином помёте, – и бросил ей в лицо.
…Казаки складно выводили песню. Фролка Минаев расчудесно тянул, как за жилу под сердцем, дишкантом.
Степан в курень не вернулся.
Торопясь, пошёл до примайданного кабака.
Спросил у кабатчика из хохлачей горилки.
Тут же, у стойки, сдвинув кулаком солонку в сторону, выпил.
Взял ещё одну чарку – и как вылил в себя.
– Не то догоняет кто? – спросил кабатчик.
Не глядя, кинул ему в грудь монетку. Кабатчик ловко поймал её в жменю, приложенную к пупку.
Степан, неся в груди будто бы разгорающиеся угли, вышел прочь.
Оглядывался по сторонам, ища, чем отвлечь себя от накатывающего бешенства.
…у войсковой избы, как загадал, встретил Корнилу.
Тот был одет, как всегда, неярко, но крепко: в суконном кафтане без шитья, кушак сплетён из кожаных ремней, за кушаком черкесский кинжал; сапоги – из телячьей кожи. Не меняясь ни с годами, ни с походами, крёстный был чернобород и моложав.
Степан поклонился Корниле, тот подхватил его под руку, приобнял, и всё молча. Моргнул вопросительно: как, мол.
– Батька спрашивал о тебе, крёстный, – сказал Степан. – Дожидает, как зайдёшь.
Корнила оглядел крестника; взгляд был тёпел.
– Нетчик батя твой, – сказал без досады. – В старшине ходил ведь… всё не по нраву ему. В рядовые казаки возвернулся. Как камыш среди камыша: вроде и не видный. А все ведь на него глядят, казаки-то… На его поперечность…
Корнила кинул взгляд в спину проехавшего мимо на кауром коне казака; и тут же, не меняя голоса, продолжил:
– Сильно батю переранило? Видел на берегу. Хром, и длань сушит ему… Зайду. Родней брата он мне.
…Степан любил Корнилу как отца. Хотел походить на него.
…на другой день братья Разины, Иван Черноярец и Серёга Кривой ушли конными на гульбу – поохотиться.
Нагайками, ни разу не выстрелив, набили диких коз.
Заночевали в степи.
Как рассвело, пошли на кабана: Степан – с пищалью, Иван – со своим самострелом.
Выспавшись в непролазном хмызняке, чёрный секач с утра почухался – отвалялся в луже, – оттуда и вели его следы.
Намазанные салом от гнуса, ещё пахнущие диким чесноком – закусывали им с утра вчерашнюю зайчатину, – Иван со Степаном с час шли по следу.
…совсем уж были близки, когда кабан, расслышав их, понёсся и, без надежд догнать его, гинул в чаще.
Иван обозлился, как он один умел, – и на секача, обманувшего их, и на Степана заодно.
– Не будет нонче удачи, помяни моё слово, Степан, – твердил; «Степаном» старший брат звал его в закипающем настроении.
Направились к донской притоке – умыться, а затем, бог даст, добыть в камыше иного зверя.
По пути встретили заросль черешни; посидели там, лакомясь.
– Знаю тут сход к воде… – сказал, наконец подуспокоившись, Иван. – Добрый бережок… Три версты до брода.
Молча, скорым шагом направились туда.
Степан шёл кривой тропкой вослед за старшим братом.
Уже слышался запах воды, как Иван, махнув рукой, рухнул наземь, и Степан, тут же всё поняв, за ним.
…подполз ближе.
Иван, лёжа, скрипя зубами, заряжал свой самострел.
К той стороне неспешно подходили ногаи.
В бараньих тулупах мехом наружу и в бараньих шапках, на берегу стояли три первых всадника.
Конский топот нарастал.
– С полсотни… О трёх конях все… – определил, вслушиваясь и обкусывая губы, Иван.
…скоро явились и остальные, собранные на поход.
Один был в шапке из куньего меха, в суконных полосатых штанах, в лёгкой кольчуге, сабля в изукрашенных ножнах: мирза. Длинноногий, стройный, что среди ногайцев случалось редко. Говорил со своими людьми, не поворачивая головы. Отпустил повода – и каштановый конь его тронулся к воде.
Различимо было, что конь подкован бычьим рогом, нашитым на ногу тонким ремнём. Все же иные ногаи были, как обычно, на конях неподкованных.
Иван, не меняясь в лице и лишь едва-едва цепляя нижней губой ус, целил из самострела.
– Стрельну, Стёп, – сказал спустя минуту, как бы спрашивая, но при том и утверждаясь.
– Задувает, Вань… – сказал Степан.
Иван дважды вдохнул и выдохнул носом, раздумывая.
