– …а корма-то наведёна по-змеиному…
Заваленная кромешными тучами заря всё никак не могла выбраться.
Ноги расползались – валился, цепляясь за стены, в стылую, мутную воду.
– К берегу правь, Стёпка! – кричал, отплёвываясь. – Табань! Табань!..
Шаровары ползли вниз, ловил их раз и два.
Всё равно не заметил, как вовсе свалились.
Пришлось садиться, уйдя под воду с головой.
Вытянул шаровары, как сеть, полную рыбой.
Никак не мог управиться с поясом, перетянуть себя заново – руки одеревенели.
Мужское естество запропало от холода.
Уже и не надеялся на светило, на толику тепла.
Молился об одном хотя бы луче, протянутом, как сквозь игольное ушко.
…не заметил, как дождь пропал, – оттого, что с крыш продолжала катиться вода, воркотали ручьи, сыпало с листьев.
Поймал себя на том, что стоит посреди воды и всё шепчет песню про корабличек – а с неба не каплет.
…луч ткнулся в самый лоб.
Стоял, не шевелясь, как на тот луч навздетый.
Казалось: утеряет его – точно околеет.
Начала перекличку стража. Загрохотали вчерашним чаном кухари. Зашлёпали сапоги и башмаки по лужам.
Молдаванин шумно подметал двор, сгоняя воду.
Заржали лошади, звонко прокукарекал завершение потопа петух.
Степан отжал над водой рубаху, накинул на плечи, повязав рукава на груди. Волдыристая, озяблая кожа погано белела. Брюхо, промёрзнув, стало как рыбье.
…задул ветер. Луч поломался, пропал.
…к полудню стало ветреней.
Чужой сам себе, не ощущая ступни, топтался из угла в угол.
Вбивал, насколь мог, вглубь стен негнущиеся белые пальцы, выдирая комья земли. Земля плюхала о воду. Искал в тех комьях коренья, пробовал их сжевать; плевался.
Чтоб дыханье вовсе не смёрзлось, то выл, то гоготал гусём.
Стража умолкала, вслушивалась.
Руки стали лубяными. В ледяной груди клокотало. Там, посреди стыни, сидело одинокое, как голый птенец, сердце.
…хлад, забравшись на самую на шею, душил его ледяными ляжками, держал костяными руками за уши, дышал в темя.
…к ночи сошла вязкая, как сметана, таящая в себе скорую ожеледь и сморозь, тьма.
Ни одной звезды было не разглядеть.
Огни привратная стража не жгла.
Степан неловко бил себя прямыми, как вёсла, руками по каменеющим щекам, по отупелому лбу.
Обессилев, опёрся о стену спиной.
Стоял так, крепко закусив губу, чтоб не лязгать зубами.
Без шума и шороха подошёл зверь. Ровные в своей округлости, как дула, явились в темноте два немигающих глаза.
– …сами кобели… ещё собак завели… – с трудом выговаривая неподатливые слова, сказал Степан.
Собрался с духом – и, смиряя мелко дрожащий рот, еле слышно посвистел сквозь почужевшие губы.
Глаза глядели, не моргая.
Без голоса попросил:
– Подь ко мне… – хотя идти к нему было некуда, и даже погреться о собачье дыханье он не дотянулся бы.
Зверь потянулся к нему носом. Шея вытянулась слишком длинно, будто у лебедя-трубача.
…в первый миг Степан удивился.
Миг спустя рот его перестал дрожать.
Отчётливо услышал, как зашуршали свалявшиеся волосы на его голове, которые теперь и вихрь не смог бы расшевелить.
До се и не ведал он о том, что человечий волос в силах так кишеть и ворошиться.
Когда уходил он от погонь, и ногайская стрела впивалась коню за ухо, – не шевелились его волосы.
Не шевелились, когда шёл сквозь поле сечи, а у мёртвого из щеки выскользнула ящерка, проползла по бороде и, юркнув в рану под глазом, затянула хвост.
Не шевелились когда в казака подле него с азовской стены попал неслыханный заряд, и тот, пав, дымил дюжиной ран так, словно внутри его чадил жар. Всё тело его, закипая, бугрилось, готовое лопнуть и потечь.
Не шевелились волосы, когда, спасаясь от степного пожара, он загнал коня в озерцо, окружённое солончаками, и, стоя посередине, увидел сквозь наползающий дым, что сюда же, в стоячую воду, сползлись от огня несчётные гадюки и полозы, и кишели теперь кишмя.
И когда на той стороне Дона, напротив черкасского городка, в зимней ночи собирались неотпетые казаки и выли, взывая к живым, – не шевелились.
…а сейчас его волосы стали – как черви! В ужасе они стремились вон с его головы! Ползли по ушам вниз!
…язык влип в гортань. Кишки затряслись.
Сама душа его стала ледянее льда, ледянее зимней ногайской сабли, ледянее мёртвой отцовской щеки, ледянее материнского остылого лба. Он стал ледяным настолько, что вода вкруг него покрылась тонкой трескучей коркой.
…потянул руку перекреститься – а её как обрубили.
…зверь тяжело дышал, но воздух у пасти его, недвижимый в своей черноте, не парил.
Степан, собрав последнее в своём омертвелом теле тепло, вытолкнул из обмёрзлых зубов одно слово:
– Изыди.
Море, окружавшее Соловецкие острова, называлось: Дышащее.
Ещё нарекли его люди: Белое.
Имя то лгало. Вода в море и в соловецких озёрах была свинцовая.
Над морем ползли тёмно-серые, вперемешку с чёрными, облака.
Солнце лежало плоско, как раздавленное.
В мае из тех облаков посыпал сияющий белый снег: крупный, как покрошенное яблоко. Шумел, словно насекомая туча.
Как выпал, так и стаял тут же.
Узкой стёжкой шли они через сосновую и берёзовую чащу к воде.
Промеж деревьев виднелись валуны, покрытые мхами.
