– Позвольте не иттить с вами, православные! Молим всем миром за-ради Христа! На торг вы нас не поведёте – руським людом на Руси не торгуют, слава богу! А иной выгоды с нас и нет вам, милостивцы! Отплатим за животы наши чем велите, казаки-атаманы!
– Дедко, пошто без тюрбана? – ссыпав остатки изюма в большой рот, спросил Будан.
Старик смутился, посмотрел на других, в тюрбанах, стариков. Погладив себе плешивую голову, смолчал.
Ясырная толпа, следя за челобитьем, взволновалась.
– Погодь, не пихай! – кричал на удерживающего его казака ражий русак с подбитой скулой. – Как атаман молвит, так и будет! Гляди, как бы сундук мой не понёс обратно, что награбил!
Другой, с рябым, как перепелиное яйцо, лицом мужик, шало оглядевшись, прокричал:
– А я до хатоньки своей!.. Позволь, атаман, укажи стружок, куда забираться нам… Не хочу даже слухать уговоров их! – он дёрнул за рукав жену, а та, необычайно быстро перебирая руками, собрала и мягко повлекла впереди себя четверых ребятишек, смотревших снизу вверх на казаков, как галчата.
– А и мы! – закричали тут же.
– И я, слава господи, нажился!
В суконном колпаке баба, качнув пышными подбородками, взвизгнула:
– Жила не тужа! Как в рай угодила! Пошто ж мне тут не остаться до́ смерти! Неужто сызнова на сизые ваши хари любоваться!
Её татарский муж, должно быть, не понимая речи, глядел на жёнку ошарашенно. Чада их, такие ж непонятливые к русским словам, тянули мать за татарские штаны, успокаивая.
Заслышав её, многие из русаков повалились на колени, вопя:
– Помилуй, атаман! Христом-Богом молим! Вели оставить нас туточки!
…снова запричитали татарские бабы, заплакали чада.
– Слухай сюда! – крикнул Корнила, перекрыв разом человечий шум и чаячий клёкот. – Кто возжелал остаться, неволить не станем! Кто с нами в Русь, переходи на тот край! – и указал, куда.
…торопясь, начали делиться.
– Окстись, блядина, пришибу! – вдруг заорал тот, которого Степан с Фролкой застали на крыше.
Сгрёб кареглазую жену, потащил на ту сторону, где выбрали оставаться в крымской земле. Нежданно заупрямившись, та звонко выкрикнула:
– Афонька, гэть в казаки!
– Придушу, сучий выблядок! – завопил на него отец.
Не вняв ему, мальчишка перебежал к тем, кто решил возвращаться. Стоя средь них, моляще глядел на Степана.
Степан, не двинувшись с места, велел:
– Отпусти бабу!
Мужик онемел, не понимая, как быть.
Жёнка его стряхнула вмиг ставшие навек чужими руки, и, не оглядываясь, перешла к сыну.
– Попомнишь мя, Алёнка, бесчинница, тварь злосмрадная!.. – вослед кричал ей, затрясшись, муж. – В сладости пожила, о прежнем гноище затосковала! На собачьи блядки побегла, сука косая!..
…казачий караван отплывал в сияющее море. Лишь один струг так и оставался у берега.
Казаки с того струга покуривали, сидя на песке, трубочки.
Бывший за старшего Будан кидал в море голыши.
Полста русаков, по-прежнему окружённые караулом, дожидались, когда их отпустят. Кланялись последним отходящим стругам. Кричали:
– Век не забудем, атаманушко!
– Господь тя возблагодарит!
– Не поминайте лихом, казаки!
…Алёна, сужая глаза, смотрела со струга на крышу их дома, на горы и сады.
Оставленный ей муж, успевший сорвать чёрную перевязь с плеча, поднял её с земли – и, отряхнув, надел снова.
Вдруг про всё догадавшись, Алёна потянула к себе сына, пересаживая так, чтоб оказался спиной к берегу.
Зашептала на ухо:
– Там земелюшка наша, сыночек! Там корешочки твои! Там всё будет иначе.
Пальцы её, прижатые к вискам чада, побелели, но голос не дрожал.
…Иван Черноярец широко перекрестился и зашептал молитву.
– Казаченьки, родненькие, распустите нас, Богородице во славу! – взывал к Будану всё тот же старик, что упрашивал Ходнева оставить их.
– Мы в дорожку вам соберём, чего вы не разыскали забрать! – сулились люди.
Фёдор оглядел человечье стадо набрякшими, невыспанными глазами.
– Просите Господа, чтоб простил вас и принял! – крикнул Будан без угрозы. – Молитеся! Всем святым, коих плюнули!
Многие ещё улыбались, надеясь, что казак строг напоследок, и всё скоро кончится.
Стоявший позади заглавного татарского старика Пахом Олексеев, вынув нож, мягко взрезал ему горло. Стариковские глаза тут же утратили смысл и цвет.
Бабы заверещали, пряча под накидками чад и вжимая их в мягкие свои животы.
Кто-то рванулся, побежал.
Кто-то рухнул на колени, молясь, как и было велено.
Всех резали и рубили, без пощад лишая живота. Побежавших нагоняли, кромсая.
…с полминуты длились истошные крики.
…поначалу было множество голосов.
…потом лишь несколько голосов.
А потом последняя баба взмолилась:
– …возьмите девку себе в забаву, не губи дитятку!
Но и её голос обратился в сип, а потом в тишь.
Всполошённые чайки выглядывали человечий разор на берегу.
Забранные с татарской деревни русские полоняники жили в таборе у Черкасска, под присмотром казачьих караулов.
Степан сам с утра запряг в мажару рыжую лошадку.
На пароме пересёк бурливый, ещё дышащий холодком, тёмный майский Дон.
…возле охраненья, выспрашивая то да сё, стояли старики и вертелись, любопытствуя, малолетки.
Трещали кузнечики. Ветер чесал ковыль.
