Кивнув казакам, Степан въехал, не спеша, в табор: две дюжины шалашей вдоль раскатанной дорожки.
В чалмах никто уж не ходил.
Кашеварящие на кострах бабы, завидев богато одетого казака, кланялись.
В котелках булькало варево.
…Афонька, узнав Степана, выбежал навстречу мажаре.
– Далёко матушка? – спросил Степан, натягивая вожжи.
– Стираться пошла… кликнуть?
…босоногий парубок рванул к берегу.
Степан, без единой мысли в голове, ждал, подрёмывая.
Заслышав торопящиеся шаги, оглянулся.
Раскрасневшаяся, босая, как и сын, несла она, уперев в бок, полное корыто отжатого белья.
Не выпуская ноши, поклонилась.
Красные её шалвары, завязанные на щиколотках шнурками, снизу намокли. Юбка была подобрана. Льняная рубаха-кольмек молочно светилась. Пояс Алёна туго увязала шерстяной шалью.
– Ставь сюдой, – кивнул Степан на корыто. – Дома высушим.
Били в котлы, созывая на круг.
Звон тот был слышен ещё с парома.
Заезжая в черкасские ворота, Алёна перепутала тяжкое биенье её сердца с мерными ударами о котлы.
Казалось, что било у самой её головы.
Потянулись малые и большие дворы, виноградники, малинники, камышовые или в почерневшей соломе крыши куреней.
На ивовых плетнях сушились глиняные кувшины, расшитые половики.
Пахло полынью, медуницей, липой. Гудели пчёлы.
Шедшие навстречу, при саблях, в нарядных кафтанах казаки здоровались со Степаном, не зарясь в глубину мажары на везомых им, ни о чём не спрашивая.
Алёнин сын во весь путь сидел, не шелохнувшись.
По мосткам бежали казачьи малолетки. Под мостками орали лягушки.
Завидев купол черкасской церкви, Степан перекрестился.
Алёна и отпрыск её поспешно перекрестились тоже.
В нескончаемом звоне, подъехали к разинскому куреню.
Мевлюд, ничему не подивившись, раскрыл ворота.
Спрыгнув с повозки, Степан молча пошёл к Ивану.
Побледневшая Алёна сидела прямо.
Мевлюд, подойдя к мажаре, насмешливо оглядел бабу.
– Да оставь ты корыто своё, – велел. – Слезай на землю, в тартарары не провалишься.
Иван, выйдя на шум мажары с база, увидел за плечом подходящего брата спрыгнувших с мажары застенчивых гостей.
Чуть дрогнул усом.
– Яблоньку привёз?.. – спросил негромко, без улыбки, всерьёз.
…раскрыв сундук, Мевлюд, не глядя, поманил Алёну.
– Гляди сама, что найдёшь… – сказал, гладя верхние тряпки, надуваненные Степаном в последних поисках. – И солёная вся, как рыба, отмыть бы…
Не тронувшись, Алёна стояла посреди горницы. Лишь когда Мевлюд обернулся, тихо спросила:
– Где ж хозяйка, татарин?
– Дядька Мевлюд зови меня. Тут татарей нет, одне казаки. И хозяйки нет. Степан Тимофеевич сам себе хозяин.
Вдруг расхотев быть строгим, добродушно скривил хитроватое лицо:
– У брата Ивана есть хозяйка – Фроська. Будет трепать тебя… Наряжайся! К майдану поедем, дура.
…на той же мажаре Мевлюд подвёз Алёну, встав неподалёку от базара в узкой, бузиной и диким виноградом поросшей улочке.
Неподалёку стояли торговые лавки, но торговли нынче не было. Ветер наносил запахи шафрана и корицы.
На пути к майдану стояли, сторожа проход, молодые казаки с короткими татарскими саблями на боку.
Тут же толпились молодицы в пёстрых платках, в мышиного цвета платьях. Алёну разглядывали безо всякого стесненья.
– …да Разиных мажара!.. – доносилось. – И татарин их!..
Мевлюд недовольно вскинулся, молодицы, не слишком торопясь, отвернулись. Плечи задрожали в смехе.
Алёна прижимала ледяные руки к горячему лицу.
Отсюда казалось, что на кругу вовсе ничего не происходит. Разноцветные бунчуки шевелились над древками.
…вдруг, как огромная птичья стая, взлетели шапки. Казаки закричали в сотни глоток.
Алёна спешно перекрестилась, глядя, как треухи, ушанки, малахаи, – смушковые, бараньи, лисичьи, бобровые, соболиные, лосиные, – зависнув на миг в небе, разом рушатся. Пойманные, снова взлетают. А в третий раз, запоздав, закрутилась лишь одна, из серой смушки, высокая шапка с красными и синими шлыками.
На мостках грудились казачата, глядя в сторону майданной площади.
Подошли, громко разговаривая на своём наречии, двое купцов.
Один был в коротком, мехом подбитом кафтане. Другой в заячьем жилете и со шпорами на ботфортах. Багровый нос из-под широкополой шляпы уставился на Алёну.
Вытерпев недолго, тронула Мевлюда.
– …глядят… – без голоса пожаловалась она.
Мевлюд, пропев: «Н-но, пошла!..» – отъехал так, чтоб купцы остались позади.
…кровь стучала о виски так часто, что прозвучавший удар колокола услышала она с запозданьем.
Мевлюд больно ткнул ей в бок рукоятью кнута:
– Иди, дура, зовут!.. Поспешай!
…видя только красные сафьяновые сапожки посыльного, пошла, как по узкой, меж топи, тропке.
…так и не подняв глаз, видела множество казачьих зипунов и разноцветных сапог, из последних своих сил поняв всё-таки, что встречающее её молчание – не зловредно.
Из всего этого головокруженья, где давно уже замолкший удар колокола всё плыл в её голове, возникло прямое лицо Разина.
Умоляюще глядела она в его серые глаза, молясь всем угодникам, чтоб не обрушиться в забытьё.
– Будь мне женой, Алёна, – сказал Степан.
…с рыбалки явился младший Разин.
Стал столбом, строгий.
