– Круг не стану просить, Иван. Сами сотворим. Ещё стережётся мирза, да к весне забудет. Надо б сербу Стевану бросить весточку, чтоб прождал зиму, не ушёл с Азова… Сумеем разыскать того серба, братушка?
Сотня Ивана Разина, где десятником был брат его Степан, шла по краю крымского селенья, примыкавшего к поросшей можжевельником горе.
Скоро заметили своих – сотню Фёдора Будана, двигавшуюся вдоль горного подножья навстречу.
…видные снизу, не слишком поспешно поднимались по горной тропке те татары, что жили в самых крайних, у горы, домах – и потому успели спастись.
Нагнать их не пытались.
Татарские подростки кидались сверху камнями и грозно кричали. Несколько взрослых татар, вооружённых топорами и вилами, присоединились к ним.
Фрол Минаев, не переставая улыбаться, притаившись в пышной листве смоковницы, натягивал лук.
Кривой сказал:
– Не ссадишь, высоко…
Сорвалась стрела – и самый дерзкий, стоявший на краю обрыва усатый татарин, поймав стрелу в грудь, даже не взмахнув руками, рухнул головой вниз, с треском ломая заросли дубровника.
– Ссажу, – запоздало сказал Фрол.
…татары поспешили вверх по горе.
…был май, было утро.
Казаки оглядывали, жмурясь, плоские крыши татарских домов.
– А глянь, Стёп… – окликнул Минаев Разина.
– А? – спросил Степан.
– Будто не татарское, – сказал Фролка.
– …с украин выходцы… – догадался Степан, оглядывая татарский, с раскрытыми воротами двор, где виднелись стоящие у дома деревянные лавки, сбитые русскими руками. – Всем выжившим хан землю даёт, как шесть лет в полону миновало. Видно, из тех.
Пошли, глядя по сторонам, меж маслин и ореховых деревьев, к тому двору.
– …в обычном татарском дому по три лошади, по три овцы, а тут погляди, какой загон, – подметил Степан.
– Разживаются, глянь-ка… – насмешливо откликнулся Фрол.
Заслышав русскую речь, на крыше поднялся человек. То был безусловный русак в татарской одежде, бритый, как татарин, наголо, безбородый и усатый. Он сжимал в руке снятую шапку.
Поспешно перекрестился и огладил рот, сминая торчащие в стороны усы.
– Здорово, братушки! – сказал; голос дрогнул надеждою.
– Здорово, дядюшка, – откликнулся Фролка. – Кофий пил?
– Не губите, атаманы, – сказал мужик. – Своя ж кровь.
Он шагнул к самому краю крыши.
На нём были буйловые сандалии и слишком тёплые для мая овчинные штаны и овчинная куртка.
– Не то в горы собирался? – спросил Степан.
– Старший сын подпаском, – пояснил мужик.
На плече его была чёрная перевязь. В такой, знал Степан, хранились молитвы Магомету.
– Молишься потихоньку? – спросил.
– Молимся, спаси Христос, – поспешно, не поняв издёвки, соврал побасурманенный мужик. – Посты блюдём.
– Скатывайся сюда, постник, – позвал Степан.
…заскрипели петли.
Выглянула молодая, с открытым лицом баба. В красных шароварах, в чувяках, в накидке.
Степану как жаром пыхнуло в самые глаза: она!
Вослед за матерью выбежал русый мальчишка, встал впереди матери.
…по нему и понял: обманулся.
Не тот мальчишка, что принёс тогда ему лепёшку на ясырном базаре.
Степан сморгнул с горькой обидой, ещё ощущая, как сжалось, не желая разувериться, сердце его.
Снова перевёл взгляд на мать.
Те же широкие скулы и острый подбородок, те же миндалевидные глаза. Тот же яркий лоб, мягкие раскрытые губы, серебристый пушок на щеках. Вся ладная, прилепая, – да другая.
И глаза – не изумрудные, а карие.
Баба, взмахнув широким рукавом, перекрестилась. Толкнула сына. Он тоже начал угловато и торопливо креститься. Осенял себя, пока мать не поймала его за руку.
С крыши спрыгнул отец.
– Сбирайтесь домой на Русь, басурмане… – засмеялся Фролка.
Полон сгоняли к берегу.
Двух непокорных молодок в пёстрых штанах Кривой вёл впереди себя, накрутив на руки жгуче-чёрные косы их.
Ясыря со всеми чадами было семь десятков.
Каждый третий оказался русаком московским или посполитным.
Первый страх у них скоро прошёл.
– Откуда прибились, синеглазые? – спросил Будан, оглядывая русоволосых ясырников.
Один из них был в потасканном стрелецком кафтане.
Многие – с поджившими клеймами на лбах.
– Полтавские! – выкрикнули, будто на базаре.
– Бела Церква!
– С-под Воронежа…
– Луцкие!
– Шацкие!
– Добринские!
– Скопинские!
– Умани выходцы…
– Куряне мы, казачки-атаманы, помилуй Бог!
Слыша резвые голоса односельчан, татарские бабы перестали плакать. Зажимали рты перепуганным детям. Переглядывались, ожидая послабленья.
Казаки обыденно таскали с пограбленных домов барахло и снедь к берегу.
Четверо белобородых стариков – двое из Русии и двое татар, – с позволенья карауливших ясырь казаков вышли из толпы. Кланяясь, подошли к походному атаману Корниле Ходневу.
– …куда ж нам, детушки? – расслышал Степан окающего старика, поведшего за всех речь. – Избы наши на Русии погорели. Чада наши тут выросли. Землицу нам, глядите, дали. А земелька – она вяжет. Сами ж ведаете про то, атаманы.
Фёдор Будан, евший с ладони изюм, сказал без смеха:
– Мы не сеем, не пашем, дедка, аль забыл?
Старик, не нашедшись с ответом, поклонился в ноги и Будану.
Разогнувшись, взмолился, переводя взгляд с Корнилы на Фёдора:
