Выпятил вздутое лягушачье пузцо. Раздул располосованную несчётными, едва поджившими оцарапками грудь.
Выгоревшие, побелевшие волосы его со всполохами золотой рыжины чуть перебирал ветерок.
Долго глядел на собирающую в сапетку развешенное бельё Алёну.
Афоньку, стоявшего тут же, у крыльца, будто и не заметил.
Выждав, сколько посчитал нужным, подошёл, волоча концом по земле слишком длинное для него удило.
Оказавшись ниже нового жильца на полторы головы, Фролка грязный свой подбородок не задрал, а молча смотрел Афоньке в грудь.
– Фрол Тимофеич! – окликнул, выходя на балясник, Степан. – То Афонька. Твой племянник, значит. А ты ему – дядькой. Сведи на баз племяша. Покажи, чем живём!..
Степан собрал всё, что имел.
Хранившиеся с прошлых походов два серебряных кубка, полных ногайскими украшеньями. Там были бусы из бисера, по-ногайски – ынжы мойшак, и подвески с литой птичкой – къораз къулакъшык. Ещё – кольца, крашенные чернью, серебряный браслет с рубинами и сердоликом, полумесяц в каменьях.
К тому досыпал то, что взял по дувану на майских поисках: зернь с бирюзой – крымские люди называли её ферюзе, зернь с кораллами – имя которым мерджан, зернь с янтарём, который назывался кербар, зернь с жемчугом, именуемым инджи.
Слазил в похоронку – от Фролки прятал, чтоб не выпотрошил, – и принёс полные жмени колотого серебра, что раньше хотел передать на украшение ризниц черкасского храма, да иная нужда явилась – и пришлось передумать.
Зашедший Иван оглядел разложенные Степаном на парчовом, искусно вышитом османском платке богатства.
– Скудно, Стёп, – сказал не шутя.
Вернулся, принёс свисающие с одной руки как водоросли ожерелья, в другой – золотую чашу. На безымянный палец правой руки Иван навздел сразу три крупных перстня. Каждый перстень украшал, размером с головастика, камень.
С улицы донеслись Фроськины причитанья: шла, подвывая, по пятам за Иваном через весь двор.
– Помер, что ли, кто? – спросил Степан, приняв чашу и разглядывая её на свет; с краю чаши налип дивный жук с алмазом в спине.
– А?.. – не понял Иван; догадался – и добавил без улыбки: – Торопится до батьки Трифона, гляжу…
Присев, с усилием стянул, кидая на плат, один за другим перстни.
Последним достал из-за кушака самое дорогое.
То были отцовские, взятые с азовского дувана, серебряные часы. Видом: человеческий череп, изукрашенный мелкой, искусной чеканкой. Стекло их было – из горного хрусталя, цифирь же крыта эмалью. Причудливые, они завораживали.
– Теперь уговорим, Стёп, – твёрдо сказал Иван, кладя часы в золотую чашу.
…Алёна вышла провожать мужа.
Была теперь – в кичке и в кубельке, а татарское поснимала, спрятала.
Встала – за три шага от него: поклонилась. Как быть дальше, не ведала.
Степан пожал Фролке уверенно протянутую ладошку и подмигнул Афоньке, стоявшему позади дядьки.
Тем временем Мевлюд шёпотом учил Алёну:
– Черкасская казачка кланяется в ноги не казаку, а коню. Дура… Раскрывай ворота… Как выйдет, бери коня за уздечку, иди подле, пока не погонит.
Алёна не верила татарину, но, глянув в сторону Иванова двора, увидела, что Фроська вершит всё так, как шептал Мевлюд.
…когда Степан нагнал Ивана, Фроська ещё вела мужнина коня.
– …вон и Астрахань уже видать. Вертайся… – легонько ткнув жене нагайкой в лопатку, велел Иван.
Братьев нагнали Нимка, Кривой, Черноярец, Горан и Фролка Минаев.
Все были при сумах и одеты, как на охотничью гульбу.
…уйдя в степь подале от казачьих дозоров, вывернули на астраханский шлях, и пошли галопом.
Калмыки кочевали в дне пути от Черкасска.
Посреди знойного суховея стояло множество чёрных, в закопчённом и заплатанном войлоке, кибиток. На дверях многих были вырезаны цветы.
Дымили костры. Мычали коровы.
Калмыки, как и Нимка, оказались большеголовыми, с вытянутыми лицами, безбородыми, с редкими усами. Глаза их под высоко поднятыми бровями казались удивлёнными, но то было обманным.
Братьев Разиных пригласили в самую большую, крытую белой кошмой кибитку. Остальные казаки, приглашённые в кибитку поменьше, уселись на разложенных кошмах и шкурах.
Две молодые, пахнущие костром и мясным варом девки скоро принесли им в деревянном корыте целого, с головой и копытами, варёного барана.
Нимка, дождавшись, когда выйдут, рассказывал, хвалясь:
– А есть гер и на пятьсот человек, и на тысячу. Золотой шатёр! Большой!
– Эдак поставил один шатёр – и весь Черкасский городок в нём, – Кривой играл, как от щекотки, острыми плечами, не сводя с барана жадного взгляда.
– Такой большой гер – на молитву, – пояснял Нимка. – Лежать нельзя там!
– Нимка, там кибитка была белая, как чайка посреди ворон, – вспомнил Минаев. – Отчего такая?
– В ней молодые. Муж, жена, – пояснил Нимя. – Потому – белая.
– Степану такую б… – сказал Фрол, пристально оглядывая заходящих девок, несущих архыт с кумысом и деревянные чаши.
Калмычки были гибкими, глазастыми. Носили те же, что и мужчины, халаты или бешметы, но подлинней. Накрывая казакам, не касались никого ни рукою, не подолом.
– …получается как, – рассуждал Кривой, – одна ночь в жисть с бабой – белая. И то ещё как сложится… А дале – опять в копчёной кибитке?..
