…Степан возвращался с кладбища.
На мостках – плавно, сильным бедром, – задела его казачья вдова Устинья, шедшая навстречу: златоволосая, лицом исхудалая, сама ж – окатистая.
Казак её, прозваньем Золотарёв, сгиб в минувшую осаду.
Степан оглянулся – Устинья же плыла дальше, раскачиваясь, как стружок на укачливой волне.
– …ушибла? – спросила, не оглядываясь, но чуть замедляя шаг.
Дыша через нос, нагнал её, раздосадован.
– Не тронь, не тронь! – сказала негромко. – …коли разболится: приходи – подую, – она остановилась, и впервые отчётливо назвала его по имени: – …Степан.
На сомкнувшихся и разомкнувшихся мягких губах отчётливо прозвучала каждая буквица его имени. Губы те были – на удивленье тёмными, почти чёрными: как золы наелась. Веснушки свои закрасила Устинья белилами – оттого губы её казались ещё чернее.
На груди её лежала тугая, будто жаром пышущая коса: Устинья, вопреки адату, не остриглась в знак вдовьей печали. Под косой был заметен большой крест на золотой цепочке. Шею украсила золотыми, в несколько рядов, монистами. Однорядка из синей крашенины была не ношена, зелёные сапожки – недавно мытыми, ещё сырыми. Плат же её был червонный.
…допрежь никогда они и словом не перекидывались.
…пошла себе дальше, но сразу продолжила речь, негромко говоря как бы себе, уверенная в том, что он с места не тронется и расслышит:
– Как кот приходи ночной, за котушок мой. Чтоб не видели. Умеешь, чай.
…тут же раскачивание стружка её прекратилось, шаг заторопился, и сама ссутулилась, как монашка.
…крался на черёмуховый запах к её куреню.
Опустив голову, миновал стороной, не здороваясь, встречных казаков.
Едва стихли их голоса, перешёл наискось проулок, и разом, за кол ухватившись, перекинул себя через её плетень.
Присел, не дыша, на колено, чувствуя бабий запах сырой земли.
С минуту прислушивался.
…в одной стороне пели, в другой без злобы бранились хмельные казаки.
Раскрылась дверь её куреня. Споро переступая в татарских черевичках, Устинья спустилась по лесенке и, не глянув на него, прошла к сеновалу. Оглушённо смотрел в её спину. Всё казалось мнящимся, маревным.
Трижды качнула скрипучей дверью, чтоб приметил.
Дверь оставила распахнутой.
Чуть пригибаясь, мелькнул вослед ей. Задел, ныряя под верёвкой, развешенную во дворе сушёную рыбу. Успел заметить в свете месяца, что на сеновале широко настелено, и много подушек.
Серебряным пятном виднелось её лицо.
– Притвори крепче, – приказала внятно.
Бережно подтянул дверь, пока доска дверная почти впритык не зашла на косяк.
Медленно, чтоб не запнуться, пошёл на свет лица.
– Запомнил, как вдарился? – подала она голос, и только здесь Степан расслышал её волненье. – …где болит синюшечка твоя?
Её трепетное беспокойство успокоило его.
– Повсюду… – ответил.
Вздохнуло и осело под ним сено, крытое покрывалом.
Поискал рукой, ожидая на ощупь коснуться женской рубахи.
Она поймала его за горячее запястье и повела по себе, совсем нагой.
– Трогай, трогай… – велела просто, как не про себя.
Грудь её не уместилась в его ладони, и показалась словно бы наполненной тёплым творогом.
Склонился к ней – потянувшись навстречу, сама нашла его рот, и бережно поцеловала пока ещё немые, чёрствые губы.
Он заторопился. В ответ, с уверенным усильем уперевшись в плечо ему, завалила его на спину.
Оказалась лицом к лицу – и сказала рот в рот, глаза в глаза, в упор:
– Сама буду. Не торопись никуда.
…теперь он часто бывал невыспанный.
Встряхивал головой, словно на волосы насы́палась труха, – сгонял сон; с тем и сенная труха с него облетала.
– Куда гуляешь в ночи, Стёпушка? – спросила Матрёна.
В глазах её был намёк: как прознает отец – не поздоровится тебе; сам помнишь, сколь он Ивана колотил за блядовы его выходки.
Матрёна забрюхатила – и Степан впервые пристрастно оглядывал её, расползшуюся вширь: а и так случается.
На расспросы мачехи – молчал.
– Станешь – как Васятка Аляной, полинялый! – говорила, суетясь у печи, не оглядываясь на Степана, Матрёна. – …на дюжине баб по разу женат, а на четырёх – по два. Как на базаре встретит – леденцов им раздаёт, что купец. А последнюю жёнку – гулящую бабёнку с городка симбирского – у купчин и увёл, всю перемятую… И жидовская ясырка была у Васьки, и сербинка, и вдовиц тутошних пережалел через одну… Тоже жалостливый вырос? У тех вдовиц, Стёпушка, таких, вроде тебя, жалостливых – ты, да Кудин, да ещё один…
…в ночи ж, как всё завершалось, сипло, бессильно смеялся – радость захлёстывала разум. То было слаще гульбы и погони за зверем.
Темя её пахло парным молоком. Затылок – малиной.
Она чуть вздрагивала, словно внутри у неё тихо раскачивалась волна – и вдруг ударяла о рёбра.
– Никак в толк не возьму… – сказал, опираясь на руку, – …как же ж казаки от баб вроде тебя на поиски уходят?..
Не поворачиваясь к нему, ответила беспечально:
– И ты побежишь.
Ленясь раздумывать над её словами, рухнул лицом вниз, в пахнущее чужим куренём покрывало.
Ночами было ещё зябко, но она притаскивала помногу одеял и шуб; зарывались в них, как в тёплую нору.
«Так, что ли, звери живут?..» – спрашивал себя.
