– Тебя пошто? Ты ж меня в жёны не возьмёшь.
– А зачем тогда на мостках меня толкнула?
– Тесно было разойтись.
– Соври ещё.
Устинья натянула шубу повыше и забралась в рукава. Подняв руки, то скрещивала, то разводила их, как бы играя в куклы.
– Порадоваться, Стёп… То всё меня подбирали, а то сама хоть разок. Пока в остатнюю дорожку не собралась. Купчишку присмотрю себе летом. Мож, заберёт сиротку на Русь.
Степан, голый, уселся, глядя на неё в молочном зоревом свете.
– Уедешь, значится?
Она облизала губы, не отвечая.
– Ответь, – потребовал.
– А куда ж мне? В землянку переселиться, чтоб ты за три алтына ко мне приходил?
Степан замахнулся, чтоб ударить, и ударил бы, – но она стремительным броском юркнула под руку ему, куда-то в грудь, а потом и в живот, и губами вжалась в бедро, поелозила, поцеловала щекотно в пупок…
– …те сколь годков-то? – оборвал ласки, поймав её за волосы.
Терпя боль, застыла, вспоминая.
Едва вспомнила:
– Осемнадцатый в августе встречу, коль доживу.
Степан смёл погнившее сено.
Нагрёб себе постель посуше.
Овечьи шкуры и платья перетряс.
Разложил свои корзины, как мирза в кибитке.
Мычал, трудясь: «…как со славной… со восточной… со сторонушки… пр-р-ротекала быстрая речушка… Дон…»
Набирал воздуха – и тянул дальше, будто плыл: «…он… он прорыл, прокопал, младец… горы крутыя… А по Дону-то… по Дону… донские казаки живут, всё охотнички…»
По-волчьи задирая голову, ловил запах: чем нынче стража кормится, что по другим проходам потащили в чанах иным невольникам, а что кухари готовят эмину и ближним его.
…торопливо зазвенела цепь. Будто с порывом ветра, распахнулась дверь.
– Вольготно живёшь, широко!.. – зашумел Минька с порога.
Оглядел пустой угол, оставленный ляхом.
Прошёлся, с нажимом ведя по стене шалыгой нагайки.
– Примешь жильцов?.. – спросил строго. – А то затоскуешь тут… Наречья тебе легко даются. А каким не выучился, познаёшь наскоро. Со всяким уживёшься… Споймали тут, слышь, грека. Нанимался к азовским рыбакам в помощь. Опосля ж, в ночи, душил их и топил. Улов же – продавал. И снасти, и лодки – всё продавал таврийским людям, или каким прочим… А то ещё один! Из моей породы, янычанин! Тоже тут томится. Порешил жёнку свою брюхатую, и маточку её, и чадушек четверых. Всех изрубал на куски и во дворе зарыл. Из людей болгарских взят в янычары… Ты, запамятовал, изъясняешься ли с болгарскими людишками?..
Минька остановился и попытался нагайкой нацарапать на стене буквицу.
– …хотя и он сам всякую речь позабыл. И на татарском едва блеет… Как, Стёпка? Поблеешь с ним?
– Всё Божьи люди, – отвечал Степан. – Поживу и с такими.
Минька покачивал головою, веселясь.
По всему было видно: долгое время не с кем ему было в охотку побеседовать здесь.
– А я не пустой явился, – сменил он разговор. – Дары тебе шлют. Кухарям отдал пока, в ледник спрячут. Кабан там… Эх, пахуч!
– Ногаи прислали… – сказал Степан.
Минька вскинулся:
– Кто донёс? – повернулся к двери: звать Абидку, но тут же сам догадался, что у Абидки донести времени не было. – …как прознал?
– Азовски люди не ходят на кабана, – пояснил Степан. – На кабана ходят казаки да ногайцы.
Минька покачал головой: и правда.
– Алсын-мирза, тот, что тя привёз сюда, шлёт, – рассказал. – Просил передать: посылки тебе заготовил, ждёт свиданьица.
– Пусть дарит, возьму, – сказал Степан без удивленья. – Там ещё восемь должно остаться.
– С чего б столько? – снова не понял Минька.
– Ногаи по девять подарков дарят знатным людям. А я буду скоро знать османская.
– Восемь и есть, – вдруг признался Минька.
– Вели принести, – сказал Степан.
– Ты помнишь, что́ надобно для того, – сказал Минька.
– Загадку разгадать?.. – Степан коротко и честно глянул на Миньку. – Загадывай.
Минька, бросив рисовать буквицу, пошёл вдоль стены, расшвыривая жёлтыми сапогами солому.
– …коня купил тебе, – перечислял, коротко ударяя шалыгой о стену. – Жёнку нашли, да ты её к няньке отослал в обрат. Бабу привёл. Кормишься – с моего стола. Нарядил в чистое, стираное. Чего осталось? Пожелай, найдём.
– Слушай тогда ты загадку, Минька, – предложил Степан, усаживаясь. – Который пророк дважды родился, и ни единожды не крестился, а всему миру проповедник явился?
Минька выслушал недовольно.
Невольно задумался. Размышляя, подобрел.
– Был такой пророк? – спросил недоверчиво.
– Ну.
– Не слыхал о таком, раскрой… Нет, заткнись-ка! – Митька встрепенулся, оглянувшись на дверь. – А не возводишь ли ты хулу на пророка нашего? – он повысил голос. – …аль про себя такое возомнил?.. Как ты там сказал? Пророк, коий дважды родился, и не единожды веры не принимал?
– Да ну, пошто про себя-то, Минька… – Степан откинулся на тюфяк. – Отгадка такая: петух.
Минька застыл.
– Поясняй теперь, – попросил, ссупив брови.
– Что пояснять, недогада? Петух – утро пророчествует и время знает, когда нечистой силе уйти. Пророк потому! Курица снесла яйцо – значит, раз родился петушок. Из яйца вылупился он – два раза родился. И не крещён ни разу.
Минька ухмыльнулся и пошёл обратно к дверям.
– Чудна загадка… У тя так не выйдет.
– И то верно, Минька. Я уже раз крещён.
Минька развернулся и медленно двинулся на Степана.
