– Послухай теперь ты меня, казак, – говорил назидательно. – Паша Зульфикар, да продлит Аллах его дни, не велел тебя мучать, велел жаловать. Ещё велел передать, что сразу по принятии веры магометянской возьмёт он тебя в Бахчисарай, где есть икона Богоматери, а её почитают и правоверные тоже. Пред той иконой издох змей, пожиравший крымских людишек. О Богоматери всё сказано в книге Корана, о чём паша Зульфикар, да продлит Аллах его дни, сам расскажет тебе, казак! Пока же отбыл он в Кафу – и препоручил тебя мне, чтоб к его приезду ты… – Минька поискал нужное слово, рисуя нагайкой по воздуху.
– …вылупился из яйца… – подсказал Степан.
– …я и не торопил потому, – Минька пропустил подсказку мимо ушей. – Однако ж я б нашёл тебя как уговорить, Стёпка.
Степан согласно покивал.
– Да чего меня уговаривать, Минь, – ответил.
Минька подождал и, щурясь, предложил:
– Отведаем кабана?
– Страсть хочется, – сознался Степан. – И на посылки б глянул.
Минька подошёл ближе.
– Так ты готов? – спросил тихо.
– Готов, Минь, – легко ответил Степан.
Минька присел подле Степана.
– Как сказал ты, не расслышал?
– Готов, – повторил Степан.
– Хоть на завтра? – спросил Минька.
– А на завтра и надо бы, чего дожидаться-то! – сказал Степан. – Одолжи мне только, а то я Абидку пограбил. Как с пашой свидимся, верну тебе.
– Сколь? – спросил Минька, дрогнув губой.
– Два дирхема.
Без раздумий Минька полез в кошель на поясе.
– Поклянись святой клятвой, что не отымешь, – Степан протянул ладонь, пошевеливая в нетерпенье пальцами.
– Хитришь опять? – сощурился Минька, доставая монеты.
– Поклянись, молю, Мехмет, – истово попросил Степан.
– Клянусь Аллахом! – кривя рот, сказал тот, подавая деньги.
Степан принял дирхемы, сжал в кулаке.
– Последнее хочу теперь.
Минька вздохнул.
– Слышал я такое… – вкрадчиво начал Степан. – Когда обрезание делают султановым детям, правоверные праздник празднуют. И всякие пляски пляшут, и песни играют, и ходят все по улицам. Такого праздника, может, и не надобе мне. Да не жить же два раза, и какой-никакой сабантуй должен случиться… На такое вот надеюся, выслушай… Молдаван пусть лошадь ведёт мою под уздцы, поводья – в золоте, седло – в бархате. Сурны, трещотки, литавры – всё шумит. Сурначеи и накрачеи веселы, скачут. Я ж – на Цыганке верхами. Чалма на мне. Сапоги, как твои жёлтые. Золотая ложка на лбу, как вы носите. И тоже бью в свой барабан… Удом, Мехмет, и бью. Хотя тут – смотря, как меня обрежут…
Минька жёстко, без размаха ударил кулаком с зажатой в нём нагайкой Степана по виску.
Степан завалился на бок.
Вскочив, Минька хотел было пнуть его – но, издав горлом короткий сип, оборвал движенье, чертыхнувшись.
Тяжело дыша через нос, пошёл к дверям.
Не оборачиваясь, кинул:
– То была последняя твоя потешка. Теперича будут мои.
…влекло к Устинке так, что сводило утробу.
Вспоминал её бесстыжую, говоримую шепотком молвь: «Со постелюшки, со вдовиновой – уволок меня? Тревожь теперь!», «Лущить меня будешь?», «Сызнова сутолочь затеем?», «Навколюшки хочу».
Сердце ныло, стыло, будто в колодезное ведро обронил его.
…Устинья велела пока не приходить.
– Белый плат повешу сушить на край верёвки, – сказала. – Всё стираное сниму, а его – забуду. Тогда будь.
…проходил трижды – верёвка всё качалась на ветру голая.
Раз не выдержал глупой своей пытки, остановился на месте, разглядывая двор её: может, ветром тот плат сорвало, лежит в луже? А то и коза сжевала.
Вдруг на базу раздался её досадливый, ругачий голос:
– Да стой ты, чёртова дура! Стой!.. Не в дудочку тебе, не в сопелку!.. Кобелю надобно – под хвостом себя полижет, а тебе, чёртова дура, чего?..
Догадался, что увидела его. Что кричит не на козу – а на него.
Заторопился прочь, как ошпаренный.
Ломал ветви разросшейся сливы. Лицо пылало, как о калёную печь обжёгся.
Дед Ларион сидел на лавочке возле своего куреня. Подле – большой ковш с недопитой водой. Дедова свалявшаяся борода была мокра, взгляд – тусклым.
Степан, долго смотревший на него со стороны, тихо подошёл и, с поклоном, поздоровался.
Дед пожевал губами, глядя в сторону от Степана, будто вокруг подошедшего, как на воде, происходило ещё какое-то волнение.
– Стёпа, – нежданно угадал он, и в глазах затеплилось. – Сидай, унучек, тума-тумочка… – и даже немного, как на насесте, пошевелился. – …вот, детушка, и до речки дойти не могу уже…
– Подсохнет – и сходишь, дедка, – сказал Степан. – Сыро.
– Подсохнет… – повторил дед как эхо. – …и часовенка стала далеко. А была близко… Зато запрошедшие времена, Стёпка, были далече, а нынче все стали рядом. Все браты сошлися вокруг, все атаманы…
Ларион, не шевелясь, задумался.
– Дедко! – позвал Степан; Ларион сморгнул. – А казаки издавна на Дону проживают?
– Какой-такой издавна… – искренно подивился Ларион. – Ты примечаешь ли, как живём? Жили б издавна – мы б в черкасском городочке хоть одну церковку поставили. А мы что? Пьём-гулям, всё никак не накопим на куполочек золотой. Только подкопим – сызнова похмелье…
Дед всё выискивал кого-то глазами вокруг.
