Тума полностью

– Казаку бегать не в позор… – ответил Ларион. – В позор – не возвращаться… Ежели б, Стёпка, не токмо Азов, а вослед и крымску землю казаки однажды подарили б государю – царь наш каждого казака б жаловал, чем пожелали бы мы. С крымской земли на Царьград можно смотреть, примериваться. А Царьград – всем городам царь.

Черноярец крепко ткнул его локтем в бок:

– Тебе атаманом быть, тумочка; не оплошай. Бывает, задумали казака в подобие Ермака, а учинил казак дело – и вышел Карела… А что с круга тебя погнали – так зайди на другой круг, как беркут кружит. И падёшь в самую срединочку круга того.

…дед дотянул свою нитку, завязал узелок – и смолк.

Минька вернулся спустя три дня – кроток, тих.

В шитом золотом платье, в белой шали, при сабле и изукрашенных пистолях – весь из себя янычарище.

– Цыганок подвернул ногу, – сказал, страдая лицом. – На возке съездим нынче, Стёпка?

В повозку был запряжён древний, на один глаз ослепший осёл.

Правил молдаванин.

Осла еле выгнали со двора.

За ним, как за мёртвым, летели жирные мухи. Если бились о круп осла – падали замертво от сытости.

Кривоногие ногайцы, одетые, невзирая на тёплую погоду, в шкуры, в широких портах и, по своему обыкновению, без рубах, – став посреди дороги, кричали:

– Уч арабачини кёмди, дёртюнчиси оле! (Трёх возниц схоронил, четвёртый при смерти! – ногайский.)

– Ишекни сат! Мен ясир ичун Руске кетем, атлар олер деп коркам! (Продай осла! За ясырём в Русь иду, боюсь, кони падут! – ног.)

Минька ехал следом, на добром вороном, в бархатном седле, стремена – в серебре. Весь – как не со Степаном, а сам по себе.

На очередном повороте улочки увидели паланкин, несомый четырьмя слугами. Возле паланкина, склонившись, стоял празднично разодетый черноголовый грек. За греком – двое нарядных подростков; должно быть, сыновья. В паланкине сидел эмин, выставив крупное мясное ухо, чтоб слышать грека. Губастый рот его был приоткрыт.

На углу той же улочки кафеджи закрывал кофейню.

Все заведенья поблизости были уже заперты, и курильщики кальяна разошлись.

У сапожной лавки Минька, оставаясь верхами и нарезая воздух нагайкой с зажатой пальцами плетью, отчитал сапожника. Сапожник, часто кланяясь, держался поодаль, чтоб не стеганули по лицу. В губах он держал мелкие гвозди. Никак не отвечая, то и дело по собачьи приподнимал губу.

…нарастал гул голосов. Едко пахло дымом.

Путь их лежал к азовскому майдану.

Двигались всё тише: мешали сонмы азовских людей.

Взбудораженно, разноязыко гудела речь татарская, черкесская, греческая, турецкая.

Еле, друг за другом, двигались маджары, рыдваны, телеги.

Насилу миновали последний затор.

Повозка проскрипела мимо ярящегося костра, чей жар порывом коснулся Степанова лица.

У костра татары с лоснящимися лицами раскаляли железные клейма и щипцы.

Задувал свежун. Разлетались, рдея и золотясь, злые искры.

Тут же лили масло на здоровые, заточенные колья. Крутились, визжа, сальные, перепачканные татарские дети.

Протиснувшись, загнали повозку в тень под яблоню, рядом с арбой.

В той арбе сидели или полулежали на соломе свадебно наряжённые, с выгоревшими до желтизны усами рослые янычары. На них были зелёные, на чёрных пуговицах, кафтаны и красные подкованные башмаки с пристёгнутыми к ним штанами. На головах – длинные войлочные шапки со свисающими капюшонами (они именовались «рукавами»), а у одного вместо шапки – чехол от ружья.

За спиной у каждого – короткий топорик: казаки называли их мотыгами. Ружей и саадаков не имелось ни у кого: нынче все они явились соглядатаями.

– Кими гетюрдюлер? (Кого привезли? – тур.) – крикнул янычар с когда-то разрубленной и криво заросшей губой.

– Карындашумы (Брата. – тур.), – ответил Минька с коня, не глядя на вопрошающего.

– Билюрюз сенин карындашун (Знаем мы твоего брата. – тур.), – сказал тот же янычар. – Сопасы ние йок карындашунун? (Отчего без своего кола пришёл брат? – тур.)

Другой, похожий на цыгана янычар, спрыгнув с арбы, подошёл к Степану. Вынул из-за кушака кинжал. Взял Степана за ворот. Дважды провёл наточенным ножом у самых Степановых глаз.

Несколько янычар засмеялись, зашевелились. Стали смотреть, чем продлится забава.

Минька, не обращая на то внимания, оглядывал прибывающие толпы.

Янычар очень сильными пальцами потянул Степана за ухо, склоняя его голову. Тут же взялся за нос, задирая Степанову голову вверх. Будто выбирал: срезать ему ухо или порвать ноздрю.

Перехватил Степана за шею, давя большим пальцем на кадык.

Схватил в железную щёпоть бороду, пробуя, насколько крепко растёт. Коротко махнул кинжалом и срезал кусок бороды. Сунул те волосы Степану в самые зубы, глубже пропихнув пальцем.

Вразвалку отошёл.

…как волна, по толпам покатил предчувственный гомон.

По кругу площади везли на мулах хоругви. Державшие их татары неистово кричали:

– Алла-Алла! Алла-Алла!

Степан сплюнул в сторону мокрым куском бороды.

Толпа, раскачиваясь, вопила в ответ.

Люди грудились, раскрывали рты, как рыбы в садке.